Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Журнал "Психическое здоровье"

 

Клинико-политическое представление истории российской психиатрии 

 

Кондратьев Ф.В. д.м.н., профессор, член Российского общества психиатров,

судебный психиатр высшей квалификационной категории, Заслуженный врач Российской Федерации

Автор для корреспонденции. Кондратьев Федор Викторович; e-mail: fvkondr33@mail.ru Финансирование. Исследование не имело спонсорской поддержки.

Конфликт интересов. Авторы заявляют об отсутствии конфликта интересов.

Поступила: 14.11.2017.

Вашему вниманию представлена первая часть серии публикаций, основанных на книге автора, посвя­щенной 100-летию трагических событий в России, которая под названием «Правозащитное» злоупот­ребление психиатрией» 18 октября 2017 г. была полностью представлена на сайте Российского общества психиатров [http://psychiatr.ru/news/699], а также в Наследии проф. Ф.В. Кондратьева [http://sektainfo.ru/nasledie-prof-f-v-kondrateva/]. При необходимости уточнений и получения разъясне­ний рекомендуем обратиться к этим публикациям, а или же к одноименной публикации на РНЛ и на нашем сайте.

Ключевые слова: российская психиатрия, история, клинико-политические аспекты

 

Часть 1. Политика государства и её сопряженность с психиатрией

Наступивший 100 -летний юбилей трагических со­бытий в России многих заставляет оглянуться на исто­рию своего Отечества, отметить то, чем можно гор­диться, и то, что приходится признавать, как бы это ни удручало. Безусловно, такое отношение к истории сво­ей профессии должно быть и у психиатров. Предлагае­мый труд претендует на такое клинико-политическое представление истории российской психиатрии.

Психиатрия, особенно судебная, — самая социаль­но сопряженная медицинская дисциплина и рассматри­вать историю психиатрии в отрыве от макросоциального, политического контекста нельзя. Отношение к пси­хически больным и к психиатрии в целом является сво­его рода показателем общественной нравственности, гуманности в устройстве государства. В политическом противостоянии в современном мире дискредитация психиатрии — это дискредитации Российской Импе­рии, Советского Союза, Российской Федерации, словом, всего нашего Отечества на всех этапах его существования. Начиная эту работу на фоне неудер­жимой антироссийской пропаганды, я всё больше убеждался, что психиатрия — это особая сфера, ко­торая сопричастна к таким понятиям, как свобода со­вести и воли человека, а также честь и достоинство Отечества. Защищая свою психиатрию, я защищал своё Отечество. Российская психиатрия всегда отли­чалась высоким гуманизмом и какого-либо повода на­зывать её репрессивной никогда не давала. Наоборот, она с самого начала и до последнего времени может служить образцом человеколюбия.

Нужно помнить, что на Руси психически больных называли «божевильными» людьми, они находили пристанище при монастырях, где их окружали лю­бовью, милосердием и молитвой. В то же время на Западе этих больных не только содержали в худ­ших, чем тюремные условиях, но и зарабатывали на них, показывая их за деньги праздной публике как диких зверей. Когда Екатерина II поручила Академии наук представить материалы для учрежде­ния «Приказа общественного призрения» (1775), на который предписано было возложить попечение о душевнобольных, в частности, «устроение» для них «просторных и кругом крепких» домов и снабдить «таковые пристойным, добросердечным, твердым и исправным надзирателем и нужным числом людей для смотрения, услужения и прокормления сумасшед­ших, кои обходились бы с сумасшедшими человеко­любиво», то в «цивилизованном» Западе больные еще оставались прикованным цепями к стенам. Лишь в 1792 г. Филипп Пинель решился на свой страх и риск освободить больных от кандалов и цепей, заме­нив их смирительной рубашкой в своей тюрьме-боль­нице Бисетр.

В 1832 году в России был введен в действие Устав с правилами отношения к душевнобольным, а в психиатрических больницах даже вводилась дол­жность «попечителя по нравственной части». В этом Уставе, впервые применённом в психиатрической больнице «Всех скорбящих радости» в Санкт-Петер­бурге, в частности предписывалось: «Имея сожале­ние к ближнему твоему, потерявшему драгоценней­шее для человека — рассудок, не отказывай подать ему руку благодательной помощи и страшись не при­знать его себе подобным», и подчеркивалось: «Никто не имеет права подвергать больных телесному или другому какому-либо наказанию...». На Западе сходный закон J. Esquirol появился заметно позже, в 1838 году. Гу­манное отношение к психически больным прошло че­рез всю дореволюционную историю российской пси­хиатрии. Гуманизм был неизменной традицией, что было выражено, в частности, во внедренной С.С. Корсаковым системе no restraint с отменой «лю­бых насильственных мер» при лечении душевноболь­ных. Эту систему Корсаков специально закрепил в своём «Курсе психиатрии». На основе гуманизма была создана и судебная психиатрия.

Таким образом, православно-нравственная атмос­фера дореволюционной России, как особенность по­литической системы, не могла допустить превращение горя психического расстройства у своих соотечествен­ников в источник дохода и старалась создать им мак­симально возможные благоприятные условия жизни.

Такого описания и оценки отечественной психиат­рии не встретить у русофобствующих историков. На­оборот, они неизменно пытаются представить исто­рию нашей психиатрии как изначально репрессивную.

У этих хулителей отечественной психиатрии как свидетельство изначально репрессивной сущности российской психиатрии, как первая историческая «жертва карательной медицины» непременно пред­станет П.Я. Чаадаев. Но при этом не говорится, что Чаадаев, уже находясь под тайным полицейский над­зором, в 1836 году опубликовал, мягко говоря, весь­ма сумасбродную статью с размышлениями о причи­нах духовного застоя и национального самодов­ольства в России. Император Николай I написал: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной — смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». После этого менее чем год Чаадаев находился под домашним арестом с правом ежедневной прогулки и надзором полицейского лекаря. Никаких психиатри­ческих вмешательств в жизнь Чадаева привнесено не было. Полицейский лекарь, который надзирал за его жизнью несколько месяцев, психиатром не был. Так, где же здесь дебют российской репрессивной психиатрии?

Возьмем первые упоминания о советской психиат­рии. Здесь хулители её истории начинают с примера предводительницы социал-революционной партии России Марии Спиридоновой как «жертвы репрессив­ной психиатрии». Спиридонова в 1921 году по приказу Ф.З. Дзержинского была переведена из лазарета ВЧК в Пречистенскую психиатрическую лечебницу для заключённых (клиническое отделение будущего Института судебной психиатрии им. В.П. Сербского). Там её смотрел проф. П.Б. Ганнушкин, вердикт ко­торого гласил: «Истерический психоз, состояние тя­желое, угрожающее жизни». После этого Спиридо­нова была возвращена «органам». Что здесь кара­тельного? Однако у хулителей отечественной психи­атрии вся её история и дореволюционная и советская и, как будет показано, даже постсоветская сплошь репрессивна: им непременно нужно доказать, что психиатрию всегда использовали в политических це­лях, и она всегда послушно «прогибалась». Именно это клеветническое приписывание нашей психиатрии различных злодеяний и даже преступлений, дискре­дитирующих государственное устройство, дает осно­вание выделить ещё один вид злоупотребления пси­хиатрией в политических целях. Поскольку такое зло­употребление вот уже десятилетия применяют наши «борцы за права человека», то уже можно говорить о «правозащитном» злоупотреблении психиатрией как об орудии политической войны. Войны, собствен­но, не с психиатрией, а войны с Россией как самосто­ятельной духовной сущностью будь то Российская Империя, Советская Система или современная Россия.

Усилиями наших и зарубежных «правозащитни­ков», питаемых из русофобских источников, негатив­ное отношение к отечественной психиатрии достаточ­но глубоко внедрено в восприятие современников и может вызывать чувство брезгливости и презрения к российским врачам-психиатрам, если не удастся по­казать его заведомо ложное, политически заказное формирование.

В истории психиатрии советского периода, да и всей жизни нашей страны, её науки и техники, куль­туры и искусства можно отметить, наряду с трагич­ным, много того, чем должно гордиться. Так, Совет­ская психиатрия начала свою историю с того, что пер­вой в мире организовала образцовую внебольничную службу психиатрической помощи, а закончила хоро­шо развитой реабилитационной системой реадаптации психически больных. Но, к сожалению, Советская психиатрия, как и всё другое в этом периоде истории Отечества, была интегрирована в тоталитарную большевицкую Систему, Систему, характеризующуюся двуличием, двойными стандартами, Систему, в кото­рой хорошо только то, что отвечает её партийным ин­тересам. Всё, что не вписывается в идеологические предписания Системы — плохо. Первое имело госу­дарственную поддержку, в отношении второго допус­тимы репрессивные меры.

Главный вопрос в оценке психиатрии советского времени состоит в том, было или нет в СССР массо­вое злоупотребление психиатрией в политических це­лях? Можно ли сказать, что в нашей стране сущес­твовала «карательная психиатрия» как инструмент государственного управления? Убежден, что, если за­дать этот вопрос современным психиатрам, то с большей или меньшей уверенностью большинство из них ответит, «Да, что-то такое было». Я первый в СССР, кто занялся решением этого вопроса, за­нялся по своей инициативе, будучи оскорблённым необоснованными обвинениями в адрес нашей психи­атрии в её, якобы, репрессивной сущности, искал пу­ти подхода к первоисточникам, в то время ещё закры­тым, искал, находил и анализировал. Одновременно я изучал «фактологический» материал, на который ссылаются приверженцы мифа о «карательной психи­атрии», он сплошь и рядом показывал явную тенден­циозность, несостоятельность, противоречивость, а то и просто нереальность этих «объективных» дан­ных, их явно клеветнический характер.

Политический сумбур после переворота 1917 г. дал новый клинический контингент для психиатрии

Октябрь 1917 года. Государственный переворот. Игнорирование выборов в Учредительное собрание. Главный тезис большевиков, набравших в два раза меньше (180), чем эсеры (374) голосов в Учреди­тельное собрание, был: «республика Советов выше всяких Учредительных собраний», и это сразу же привело к тому, что оно было разогнано, едва успев открыться, вняв грозному окрику матроса «Караул устал!»

Трагедия России 1917 года началась с Красного террора. Если в конце 1915 года в Петрограде жило 2347 тысяч человек, то перепись 28 августа 1920 го­да насчитала всего лишь 799 тысяч. Москва потеряла чуть меньше. Это была не только кровь сотен тысяч расстрелянных и зарубленных в застенках, это был ещё и бескровный террор. Ленин прямо указывал на целесообразность «вешать, что бы все видели, и было неповадно», и травить газом. У этих расстрелянных, повешенных, отравленных были родственники, кото­рых за родственные связи с уничтоженной «контрой» тоже репрессировали: лишали жилья и выгоняли на улицу, конфисковали имущество и оставляли без средств к существованию, перекрывали как «соци­ально чуждым элементам» возможности трудоус­тройства. Толпы «деклассированных», бездомных, безработных, голодных, агрессивных людей стали со­здавать социальные проблемы, в первую очередь, в плане безопасности общества. Эти и так растеряв­шиеся люди нередко подвергались моральному уни­жению и физическому насилию со стороны самозва­ных представителей «передового класса», которые на основании «пролетарской совести и революцион­ного самосознания» своей «революционной бдитель­ностью» утяжеляли и без того тяжёлые проблемы. Напряженную обстановку на улицах можно было ослабить лишь какими-то административными действиями. Создавались «спецлагеря» для изоляции «прогностически социально опасных», но они сразу же переполнялись. Органы правопорядка не справля­лись с требованиями создавшейся ситуации, неминуе­мым ее следствием стал рост преступности. Совет­скому государству далеко не сразу удалось разрядить напряженную ситуацию, поскольку использовать тео­рию и практические наработки дореволюционной юриспруденции было недопустимо по идеологическим основаниям, несмотря на их высокий гуманизм.

Изменения в юридических отношениях к психи­чески больным после Октябрьского переворота были столь же радикальны, как и во всей общественно-по­литической, экономической и культурной жизни. Был определен прямой запрет пользоваться старыми зако­нами в правоприменительной практике. Сначала «пропала» фиксированная в законе формула невменя­емости: «Понятие о вменяемости, как построенное на учении о свободной воле, а потому противоречащее принципам материализма, должно быть устранено из советского законодательства и заменено понятием о социальной опасности, опасном состоянии, обуслов­ленном нервно-психическими отклонениями у право­нарушителя» (п.1 резолюции Всесоюзного совещания психиатров и невропатологов, 1925 г.).

Все советское время «теоретики» проблемы невменяемости не могли в своих представлениях о свободе воли, о свободе социального поведения выйти за рамки «единственно научных» материалис­тических догм. Все опубликованные работы совет­ских авторов по этой проблеме неизбежно опирались на материалистическое понимание свободы воли с традиционным подкреплением цитатами из В.И. Ленина (понятно, что в доперестроечное время научные труды с иным методологическим подходом просто не могли у нас увидеть свет). Вместо невменя­емости было предписано говорить о неподсудности, ненаказуемости и неприменении мер судебно-испра­вительного характера как следствии психического расстройства обвиняемого (сам термин «невменяе­мость» вернулся в УК только в 1960 году).

В практической судебной психиатрии страны в первые годы советской власти существовала чрез­вычайная неразбериха в том, кого направлять на экс­пертизу, и кто ее должен осуществлять. Высказыва­лись утверждения, что можно поставить в один ряд ценность экспертизы, проведенной в психиатрической больнице, и ценность амбулаторной экспертизы, осу­ществляемой врачами других специальностей. При этом допускалось резкое противопоставление «судеб­ного психиатра» «обычному психиатру», поскольку якобы первые «всегда решают вопрос, нет ли в каж­дом данном случае симуляции», а вторые «привыкли относиться с доверием к поведению своих пациентов, к словам их родственников».

В целом по стране деятельность экспертов в судеб­ных учреждениях того времени характеризовалась от­сутствием сложившейся нормативности. Особенно ха­отически решались судьбы обвиняемых, имеющих пси­хическую патологию, в революционных трибуналах.

Была полная неразбериха и в вопросах принуди­тельного лечения. Практическое применение прину­дительного лечения не имело четкой регламентации порядка её назначения и проведения. Больные направлялись на принудительное лечение не только судебными органами, но и следователями и даже ми­лицией. Бывали случаи направления на принудитель­ное лечение даже без заключения судебно-психиатри­ческой экспертизы.

В эти годы единственной целью уголовно-право­вого принуждения объявлялась защита пролетарского государства, а единственным критерием для построе­ния необходимой для этого системы мер — тоталита­ристский критерий целесообразности: как наиболее удачно организовать борьбу, исходя из того, что «salus revolutia suprema lex». Сколько же судеб пси­хически больных было загублено из-за этой револю­ционной «целесообразности»!!! Справедливости ради следует отметить, что по какой-то иной, видимо, Высшей, целесообразности все эти революционные реформаторы к 1941 году были расстреляны.

Принципы революционной целесообразности были основой практики советской судебной психиатрии того времени. Главным было определить, где, в местах ли­шения свободы или в психиатрической больнице, со­держать душевнобольного, чтобы полноценнее обеспе­чить безопасность общества. Исходя из этих принци­пов, практиковались направления на принудительное лечение даже вменяемых (психопатических личностей, наркоманов), если устанавливалось, что они больше нуждаются в лечебно-педагогическом режиме, нежели в исправительно-трудовом и тюремном.

На этом фоне «смуты» в решении теоретических и практических вопросов судебной психиатрии необхо­димой представлялась организация специального центра, который бы отвечал возникшим потребностям упорядочивания возникших проблем.

Как отмечалось, массовые репрессии, которыми сопровождалось утверждение новой власти в России, привели к крайнему переполнению мест лишения сво­боды. При этом их администрации становилось яс­ным, что среди заключенных много психически боль­ных, что создавало дополнительные проблемы и без того чрезвычайно сложной ситуации в пенитенциар­ной службе. Власти были вынуждены обратиться за помощью к судебно-психиатрической службе, тем более, что в Москве таковая уже существовала, имея свою больницу.

В конце Гражданской войны в 1921 году судебны­ми психиатрами было инициировано создание на базе этой больницы специального учреждения, которое не только проводило бы судебно-психиатрическую диф- ференцировку потока арестованных (как тогда гово­рили, «социально чуждых элементов»), но и разраба­тывала бы необходимые инструктивные, методичес­кие указания для этой работы. Таким центром стал Институт судебной психиатрии им. проф. Сербского.

Выявление среди массы арестованных психически больных, освобождение их от тюремного наказания, а то и угрозы расстрела, было первой и главной зада­чей вновь созданного учреждения, и это положитель­но оценивалось ведущими психиатрами того времени. Оправданность такого выхода из острой социальной ситуации подтвердилась сразу. Число лиц, экскуль- пированных экспертными комиссиями Института им. проф. В.П. Сербского в 20-е годы, было исклю­чительно велико: в 1921 году — 77%, в 1922 году 74,7%. Есть основания полагать, что это были те лица, которые не могли быстро и адекватно вписаться в жесткий регламент чрезвычайно сложных социаль­ных обстоятельств жизни тех лет. В первую очередь эти обстоятельства дезадаптировали именно психи­чески больных, они не выдерживали требования ре­волюционной целесообразности и поэтому чаще дру­гих становились жертвами репрессивного режима.

За этим новым контингентом лиц с психиатричес­кими проблемами закрепилось название «пограничная психиатрия»: они, с одной стороны, в основном не нуждались в стационарном лечении, могли оста­ваться в обыденной жизни, но с другой, — несомнен­но, психиатрическая помощь (консультативная, ле­чебная) им была нужна. Для оказания таковой психи­атрия «вышла из стационара» и получила возмож­ность охватить своей помощью новый большой кон­тингент больных, в том числе и тот, что был выявлен при освидетельствовании в Институте им. Сербского социально дезадаптированных в результате полити­ческой дискредитации лиц. Новая внебольничная практика психиатрической службы, возникшая в этот исторический период, давала реальный клинический материал для преодоления крепелиновских догматов о неизменно рано наступающем слабоумии и фаталь­но плохом прогнозе при шизофрении. В поле зрения психиатров оказался контингент больных, которому была достаточна именно внебольничная помощь. К этому времени (1928 год) немецкий психиатр A.C. Kronfeld ввел в оборот новое клиническое поня­тие — «мягкая шизофрения». Описания A.C. Kronfeld мягкой шизофрении встретило в совет­ской психиатрии полное понимание. С конца 20-х го­дов среди пациентов этого нового контингента боль­ных «пограничной психиатрии» стали выделять стра­дающих «мягкой шизофренией». Значительные успе­хи в области пограничной психиатрии и разработки темы «мягкой шизофрении» были достигнуты вновь созданным Институтом судебной психиатрии им. проф. Сербского.

В целом советская психиатрия в первые годы сво­его существования была новаторской. Главной её заслугой является хорошо организованная госу­дарственная служба внебольничного наблюдения и лечения психически больных. Создание государством психоневрологических диспансеров стало большим достижением, которое было признано мировой психи­атрией.

Изначально обращенный к реальным социальным проблемам постреволюционного государства Инсти­тут им. проф. Сербского довольно скоро приобрел признание не только психиатрической общественнос­ти Советского Союза, но и зарубежной. Видным ли­дером судебной психиатрии и изучения нового кон­тингента пограничной психиатрии стал Н.П. Бруханский.

Именно он специально занимался проблемами ши­зофрении и пограничных состояний. Ряд его научных работ непосредственно посвящен социальным пробле­мам психиатрии. В 1928 году Н.П. Бруханский издаёт свою книгу «Судебная психиатрия», которая стала первым руководством по данной дисциплине в СССР. Предисловие к этому изданию написал П.Б. Ганнушкин, который высоко оценил труд авто­ра, отмечая, в частности, что в нем «...нашли вопло­щение новые веяния и теоретические положения пси­хиатрии». В своей работе Н.П. Бруханский впервые много внимания уделил психическим расстройствам периода инволюции и психозам инфекционного генеза, а также их судебно-психиатрической оценке. Был разработан новый подход к критериям невменяемости при реактивных психозах и психопатиях. Н.П. Бру­ханский отмечал, что выраженность личностных осо­бенностей при психопатии может быть настолько вы­сока, что лица с подобной патологией должны при­знаваться невменяемыми.

В 1935 году вышел сборник «Проблемы психиат­рии и психопатологии», посвящённый 20-летней научной деятельности Н.П. Бруханского. В предис­ловии к сборнику, написанному крупнейшим психо­неврологом того времени С.Н. Давиденковым, не только отмечалась важная роль Бруханского в оте­чественной психиатрии, но и было указано, что учас­тие в сборнике западноевропейских психиатров подчёркивает тот интерес, который вызывают его ис­следования за пределами СССР.

С середины 20-х до середины 30-х годов Инсти­тут судебной психиатрии им. В.П. Сербского был открытой площадкой, на которой продолжались дис­куссии по проблеме «пограничной психиатрии», про­водилась клиническая разработка актуальных вопро­сов судебно-психиатрической оценки больных с такой психопатологией. Здесь проводились заседания общества невропатологов и психиатров, организовы­вались экскурсии для студентов и слушателей различ­ных курсов юридической направленности.

Особо острые дискуссии были вокруг проблемы «мягкой шизофрении». Так, П.Б. Ганнушкин (1933) указывал, что психозы-процессы действительно мо­гут протекать мягко и по внешним проявлениям быть сходными с конституциональными психопатиями. Эти психозы могут относиться к так называемым по­граничным состояниям, однако при этом, несмотря на отсутствие резких психических изменений и мед­ленный темп развития заболевания, нет никакой не­обходимости трактовать отдельные формы таких пси­хозов-процессов вне рамок описания основных их групп.

В то же время, иногда имело место, несомненно, расширительное понимание шизофрении, что негатив­но сказывалось на судебно-психиатрической практике. Человек с высоким статусом, социально адекватный и активный, на основании трудно дифференцируемой микросимптоматики мог получить диагноз шизофре­нии и быть признанным невменяемым, поскольку действовал старый алгоритм, сложившийся во време­на, когда шизофрения изучалась на клинически тяже­лых формах заболевания: диагноз шизофрении = судебно-психиатрическое экспертное заключение о невменяемости. Этот алгоритм по инерции ещё со­хранялся и в отношении мягкой шизофрении. Однако такое положение начало исправляться путем разрабо­ток новых концепций формулы невменяемости.

Политические репрессии изменили клинический состав доминирующей психопатологии

Несмотря на эту начавшуюся под влиянием про­фессиональной критики коррекцию, в процесс теоре­тического и клинического уравновешения грубо вме­шался государственный макросоциальный фактор. Именно на это время пришлось начало и нарастание сталинских репрессий. Изменения политической ат­мосферы как ощутимый макросоциальный фактор на­чались вскоре после убийства С.М. Кирова в 1934 г. (он был Первым секретарем Ленинградского обкома партии, членом Политбюро ЦК ВКП(б) и другом И.В. Сталина).

В эти годы постановлением ЦИК СССР были введены в действие ст.ст. 58-1а—58-1г УК РСФСР. Эти преступления перечислены в первой главе «Преступления государственные» Особенной части Уголовного Кодекса РСФСР. В целом эта статья постоянно расширялась и под свой конец уже имела 17 подпунктов. Среди этих подпунктов 14 предусмат­ривали кару в виде «высшей меры уголовного наказа­ния — расстрела с конфискацией всего имущества». Наказанию подвергались не только виновные в этих преступлениях. В тех случаях, когда «совершеннолет­ние члены семьи арестованного, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной изме­не, или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества» (ст. 58-1в). В целом история государства российского не знала более жестокого уголовного кодекса.

В нарастающем потоке арестованных оказывались многие политически неугодные деятели, которые по­лучив диагноз мягкой шизофрении, признавались невменяемыми, и, уходя от уголовной ответственнос­ти, начинали заполнять «спецкорпус» казанской пси­хиатрической больницы.

Это не могло понравиться политической Системе государства, ей были нужны «зэки» для строек соци­ализма, а не «психи-нахлебники». Как следует из ис­торических источников, в те годы была значительная безработица, с одной стороны, а с другой — требова­лась бесплатная рабочая сила для «Великих строек коммунизма». Партия большевиков как монополист государственной власти решение этих двух крупных социальных проблем осуществляла одновременно, а именно: в результате массовых арестов число безра­ботных уменьшалось, а контингент бесплатных тру­довых ресурсов ГУЁАГа увеличивался.

Таким образом, практика широкого диагностиро­вания мягкой шизофрении и признания арестованных невменяемыми стала помехой решению государствен­ных задач. К тому же, она породила еще одну проблему: помещать «политических» в одни больни­цы с обычными больными было нельзя «по оператив­ным соображениям». В связи с этим возникла необ­ходимость организации специальной психиатрической службы системы НКВД. Данное положение партию большевиков полностью не устраивало: ее замыслы как по репрессированию «врагов народа», так и по созданию рабочих зон ГУЛАГа с дармовой рабочей силой срывались.

Поэтому в годы начавшегося сталинского террора государство встало против психиатрического вмеша­тельства в его дела, против изъятия этих трудовых ресурсов в психиатрические учреждения, в том числе даже тогда, когда арестованные уже имели давно установленные психиатрические диагнозы.

До 1931 года в советской России широко практи­ковалась уменьшенная вменяемость и невменяемость психопатов, обоснованная Н.П. Бруханским и П.Б. Ганнушкиным, и спасшая жизни многим в годы «революционного правосудия». Но накануне Боль­шого Террора власть стала требовать снижения числа экскульпируемых. Согласно статистике Института судебной психиатрии им. Сербского, «процент психо­патов, признанных невменяемыми,  равнялся  в 1922 году 46,5%, а в 1935 г. — 3%», это снижение за 13 лет более чем в 15,5 раза представляется заказ­ным, политическим злоупотреблением психиатрией.

Автору известно, что действительно был конкрет­ный политический заказ ликвидировать мягкую ши­зофрению как форму психиатрического заболевания и ограничить число невменяемых. Был арестован и по­мещен во внутреннюю тюрьму НКВД на Лубянке один из лидеров психиатрии того времени, через не­сколько месяцев его отпустили с заданием выполнить этот заказ. И тогда, в 1936 году был созван II Всесо­юзный съезд невропатологов и психиатров, на кото­ром концепция мягкой шизофрении была подвергнута уничтожающей критике. На этом съезде Н.П. Бруханский был подвергнут особо жестокой и несправед­ливой критике со стороны заслуженного деятеля на­уки РСФСР председателя Ленинградского общества невропатологов и психиатров проф. В.П. Осипова, который безапелляционно раскритиковал идеи Бруханского об освобождении от уголовной ответствен­ности психопатических личностей, а также выступил против предложенного Бруханским расширительного понимания шизофрении. В резолюции Второго все­российского съезда психиатров так и было записано: «Считать расширительную диагностику шизофрении теоретически и практически вредной». Фактически эти решения дали государству возможность освобо­диться от сдерживающей роли психиатрии, пытав­шейся уберечь от репрессий огромное число лиц с психическими расстройствами.

Вскоре после съезда Н. П. Бруханский был арес­тован. После ареста все его книги были изъяты из библиотек. Было запрещено даже упоминание имени их автора. Особым совещанием при НКВД СССР Николай Павлович был приговорён по статье 58-10 и статье 58-11 УК РСФСР к 10 годам лагерей, где и погиб в 1948 году (в 1956 году Верховный Суд СССР прекратил дело против Н.П. Бруханского за недоказанностью). Изучая Дело № 7270/2 НКГБ СССР, составленное на Н.П., я не мог не обратить внимания на то, что, казалось бы, ближайшие его сотрудники давали показания типа: он «оберегал контру» от «наших органов».

Сразу после съезда во всех психиатрических изда­ниях стали одна за другой появляться статьи о необ­ходимости «лиц с пограничными диагнозами» на­правлять на перевоспитание на строительство Бело­морканала и другие стройки коммунизма, где они «с тачкой в руках» приобретут «социалистическое здоровье». На диагноз «мягкая шизофрения» было наложено 100% табу. Те немногие психиатры, кото­рые пытались возражать и говорили, что шизофре­ния, как и любое другое хроническое заболевание, может протекать и злокачественно и мягко, подверга­лись тем или иным репрессиям вплоть до снятия с ра­боты (проф. Е.Н. Каменева и другие). Никто не обеспокоился тем, что и действительно больным ши­зофренией с относительно благоприятным течением процесса директивно отменяли обоснованный диагноз шизофрении. Сколько было таких пострадавших уже сказать невозможно — сведения об их судьбах зате­рялись в архивах НКВД. Это было очевидное поли­тическое злоупотребление психиатрией.

Читать далее>>>