Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Журнал «Психическое здоровье»

 

Клинико-политическое представление истории российской психиатрии

часть 1 .1

 

Годы Большого террора: политическое давление на судебную психиатрию, злоупотребление психиатрией

Разгромная критика теории и практики судебной психиатрии привела к тому, что стал изменяться весь стиль работы Института судебной психиатрии им. проф. Сербского, который ранее сложился под научным руководством профессора Н.П. Бруханского. В Институте перестали проводиться клинические и научные конференции с участием психиатров из других психиатрических институтов и больниц, про­пуск на территорию Института стал строго контроли­роваться, в отношении его сотрудников установился контроль со стороны созданной «спецчасти» (даже посещение научными сотрудниками института нахо­дящейся в том же здании научной библиотеки должно было регистрироваться в «спецкниге»: когда пришел, зачем пришел, что читал, когда ушел). Институт всё больше превращался в судебно-психиатрический мо­нопольный орган, изолированный от других медицин­ских психиатрических учреждений завесой особой секретности. Его пытались сделать послушным ору­дием в руках следствия и органов государственной безопасности для выполнения их политических зака­зов по всем наиболее важным делам, связанным с так называемой контрреволюционной деятельностью. Для закрепления этого положения государство в 1940 г. создало Инструкцию НКЮ СССР, Наркомздрава СССР, НКВД СССР и Прокуратуры СССР, в со­ответствии с которой методическое и научное руко­водство судебно-психиатрической экспертизой должно осуществляться Наркомздравом СССР только через Научно-исследовательский институт су­дебной психиатрии им. проф. Сербского. В этой инструкции было указано, что «при судебно-психиат­рическом освидетельствовании лиц, направленных на экспертизу органами НКВД (и милиции) разре­шается участие врача Санотдела НКВД, а также представителя органа, ведущего следствие», но при этом участие представителя интересов подэкспертного и его адвоката не предусматривалось. Как всё это претворялось на практике уже узнать нельзя: сразу же после объявления в Москве в октябре 1941 года осадного положения все документы по экспертизе были уничтожены.

Признанные невменяемыми направлялись в Ка­занскую «спецпсихбольницу» НКВД, организован­ную в 1939 году. Государство не успевало должным образом обеспечить эту вновь созданную психиатри­ческую службу всем необходимым. А когда началась война, то положение больных оказалось просто ка­тастрофическим. После начала войны за зиму 1941—1942 гг. все они погибли от холода и голода. Их даже не хоронили, а выносили к внутренней сто­роне больничной стены и складывали штабелями, так как мёрзлую землю некому было копать.

В 1956 г., уже после смерти Сталина работа психи­атрической службы в стране, в том числе и Института им. Сербского проверяла Комиссия партийного кон­троля при ЦК КПСС. Анализ материалов этой ко­миссии однозначно показал, что со стороны службы МВД были явные нарушения в содержании психичес­ки больных, но каких-либо «фактов использования психиатрии как средства репрессий против политичес­ких противников советского режима» не найдено.

Востребованное государством резкое ограничение диагностирования шизофрении не привело, однако, к значительному сокращению лиц, психические рас­стройства которых препятствовали их участию в сле­дственно-судебном разбирательстве: хотя число не­вменяемых с диагнозом шизофрении действительно заметно снизилось, вместе с тем стало резко возрас­тать количество больных тяжелыми психогенными психозами. Развитие и нарастание числа таких психо­зов было, несомненно, связано со сгущающейся пси­хотравмирующей атмосферой политических репрессий в государстве.

Советская психиатрия стала иметь дело с тяжелы­ми формами психогенных психозов, обусловленных этим новым макросоциальным фактором: в стране была развернута беспрецедентная компания по обна­ружению и разоблачению «врагов народа». Все сре­дства массовой информации того времени — радио, газеты, плакаты, кинофильмы и даже сюжеты цирко­вых представлений,  ежедневно и со всех сторон призывали к бдительности и к гражданскому долгу разоблачать врагов, каким бы социальным поло­жением они не маскировались. На эту тему проводи­лись массовые митинги и регулярные политзанятия. Тотальный психологический прессинг становился тя­желым постоянно действующим психотравмирующим фактором. От граждан настоятельно требовалась не­изменная революционная бдительность, направленная на разоблачение банд подпольных «врагов народа». Писатель-публицист И. Эренбург (1960) в своих ме­муарах «Люди, годы, жизнь» эту ситуацию назвал государственным «заказом на стукачество».

На фоне описанной шпиономании со второй поло­вины 30 -х годов дополнительным психотравмирую­щим фактором становится расширяющийся госу­дарственный террор, это приводило к формированию атмосферы страха перед властями, и эта атмосфера, нависшая над страной, сохранялась вплоть до смерти Сталина. Когда в это время в Москве на Лубянской площади в здании акционерного общества Госстраха разместился наркомат внутренних дел, то этот дом вместо «Госстрах» стали называть «Госужас». В московский донской крематорий ночами грузовика­ми свозили трупы (видимо, с Лубянки или из Лефор­товской тюрьмы НКВД), а потом москвичи воочию видели, как черный дым круглосуточно шел и клубил­ся над крематорием. Слухи об этом ужасе укреплял атмосферу страха, застывшую в столице.

Я свидетель не только арестов соседей по дому, но и арестов на улице, когда, как говорится «среди бела дня», людей хватали, заталкивали в «эмку» и увозили на Лубянку. В 1952 году непосредственно во время лекции в аудитории I Медицинского инсти­тута был арестован профессор кафедры биохимии Б.И. Збарский: одновременно в обеих дверях ауди­тории вдруг появились сотрудники МГБ в форме. Профессор сразу всё понял, но нашел в себе мужес­тво попрощаться с нами и пожелать нам стать хоро­шими врачами — больше мы его не видели...

Ещё одно важное обстоятельство. Арестам под­вергались нередко граждане, лояльные государству, достигшие достаточно высокого социального положе­ния и хорошего материального обеспечения. Для них арест был полной неожиданностью, и им было что те­рять. Эти граждане имели представление о содержа­нии 58 статьи УК, знали, что с Лубянки никто не возвращался, что их родные также будут репрес­сированы, что никаких перспектив оправдаться не бу­дет. Иными словами, имели место все предпосылки для развития тяжелой стрессовой реакции на факт ареста — реактивного психоза.

Таких больных также нельзя было отдавать в ру­ки прокуратуры и подвергать судебному преследова­нию. Они нуждались в лечении, но переводить их в гражданскую больницу было нельзя: они были «политическими».

Поскольку число острых психотических состоя­ний, диагностированных как реактивный психоз, рез­ко возрастало, Система была вынуждена искать вы­ход из создавшейся сложной социально-психиатри­ческой ситуации. Пришлось для этих «спецпсихбольных» создавать «спецпсихиатрическую службу» со своими больничными койками. В 1939 года распо­ряжением наркома внутренних дел Лаврентия Берии специальный корпус гражданской Казанской психи­атрической больницы Наркомздрава был переведён в прямое подчинение НКВД, а в 1951 г. под эти цели было отдано здание ленинградской женской тюрьмы.

Появившийся новый, психогенный, контингент больных стал теснить прежний, который состоял в основном из признанных невменяемыми тяжелых больных шизофренией. Больных же «мягкой шизоф­ренией» уже давно не было.

Таким образом, репрессивный покров политической Системы изменил практику работы судебной психиатрии, изменил клинический континент проходящих экспертизу и помещенных на принудительное лечение.

Радикальное ослабление негативного влияния большевистской Системы на психиатрию произошло только после смерти И.В. Сталина. Теперь во все еще остающемся тоталитарном государстве всё же прекратились поиски надуманных «врагов народа», упал спрос на доносчиков, прекратилось мрачное «дело врачей», появились надежды на прекращение политических репрессий.

Соответственно тяжесть психогенных психотических состояний стала уменьшаться вплоть до выздоровления, что привело к тому, что резко увеличилось количество выписывающихся из специальных психиатрических боль­ниц МВД. Примером радикального изменения клини­ческой картины среди контингента лиц, проходящих экс­пертизу в Институте им. В.П. Сербского, может слу­жить такой факт: научный сотрудник, начавший выпол­нять кандидатскую диссертацию по теме «Синдром оди­чания», вынужден был её оставить, поскольку такие тя­желые психогенные состояния больше не возникали.

По этой же причине в эти годы началась массовая выписка «политических» больных из спецбольниц МВД. Характерна соответствующая негативно-поли­тическая интерпретация этого позитивного факта «правозащитными» хулителями психиатрии: мол, ка­ратели-психиатры испугались, что помещали психи­чески здоровых в «психиатрические застенки» и после смерти Диктатора поспешили освободиться от улик своих преступлений.

Политическая картина в пост-сталинский период истории Советского Союза и новые аспекты взаимоотношений с психиатрией

Особое значение для психиатрии этого период, конечно, имел доклад Н.С. Хрущева на ХХ съезде КПСС в 1954 году, в котором признавались и осуж­дались бывшие политические репрессии в стране, а также начавшиеся реабилитации.

После этих событий прямого политического вмешат­ельства государства в дела психиатрии больше не было. В Институте судебной психиатрии им. В.П. Сербского сменилось руководство. В 1957 г. его возглавил доцент кафедры психиатрии 1-го Московского медицинского ин­ститута Г.В. Морозов. Морозов первым делом постарал­ся поднять профессионализм сотрудников Института им. Сербского, запретил применение амитал-кофеиновых «растормаживаний», применения сульфазина для «купи­рования» психомоторных возбуждений, старался внед­рять в психиатрию принципы деонтологии.

С середины 50-х годов началась реабилитация не только граждан — жертв репрессивно-каратель­ной Системы, но и возвращение к правильным кли­ническим разработкам, начатым в 20—30-е годы, в том числе к теме мягкой шизофрении. Однако термин «мягкая шизофрения» как оставивший одиозно-пе­чальный след в психиатрии так больше и не приме­нялся и был заменен понятием медленной, вялотеку­щей шизофрении. Клиника такой шизофрении по ряду показателей была близка «псевдоневротической шизофрении», ранее описанной американскими пси­хиатрами P. Hoch и P. Polatin (1949). Этот клини­ческий вариант вялотекущей шизофрении и его раз­личные формы были внесены в МКБ-9 (шифры 295.5-295.59). В 1963 году я защитил кандидатскую диссертацию по теме вялотекущей шизофрении. В диссертации было ещё раз показано то, что шизоф­рения, как и все другие хронические заболевания (туберкулез, ревматизм, туляремия и др.), может протекать и остро, злокачественно, и вяло, медленно, «мягко», что диагноз вялотекущей шизофрении мо­жет быть поставлен только на основании наличия несомненных и специфических (хотя и слабо выра­женных) клинических признаков этого психического заболевания, и что такая психопатология не исключа­ет возможности социально-психологически адекват­ных действий больных. Это положение дало основа­ние утверждать, что «диссидентство» может не иметь какой-либо сопряженности с психопатологией и что само по себе оно не должно использоваться как диаг­ностический признак шизофрении.

Клинически реалистическое изучение такой фор­мы шизофрении значительно обогатило психиатри­ческую науку и сыграло положительную роль в судь­бах многих действительно больных. Однако полити­ческое противостояние «правозащитных» хулителей советской психиатрии проявилось и здесь. Не зная истории учения о мягкой шизофрении, они утвержда­ли, что такая шизофрения в 60-х годах была приду­мана А.В. Снежневским по заказу КГБ для того, чтобы легче было инакомыслящих (естественно, «пси­хически здоровых») «прятать в психушках».

«Правозащитные» хулители нашей психиатрии рефреном проводят ложное утверждение, будто су­дебная экспертиза осуществляла заказы КГБ, а «психиатры-чекисты» работали под руководством директора Института им. Сербского генерала КГБ Г.В. Морозова и руководителя «спецотделения» полковника КГБ Д.Р. Лунца.

Я директора Института Морозова Г.В. знал ещё с 1953 года  и до его смерти в 2012 году. По оконча­нии войны в звании майора медицинкской службы он работал в 1 ММИ, там под его руководством я начал заниматься психиатрией. Он меня пригласил работать в Институт, когда его назначили его директором. Я могу допустить, что он прислушивался к запросам Системы, но у меня нет фактов, что он всегда шел у неё на поводу, бывало даже наоборот. Я приведу этому пример: А.И. Солженицын описал в книге «Бодался бычок с дубом» как перед высылкой его из СССР он был вызван на какую-то комиссию и там обратил внимание на человека, который всё внима­тельно слушал, но сам ничего при нем не говорил и вопросов не задавал. После этой комиссии А.И. был выслан из СССР. Как мне потом рассказывал Г.В., упомянутым человеком был он. Его пригласили найти у Солженицына психическое заболевание, чтобы можно было его «пустить по психиатрической ли­нии». Однако Морозов не оправдал возлагаемые на него Системой надежды, и А.И. не стал «очеред­ной жертвой карательной психиатрии».

Миф о том будто руководитель «спецотделения» проф. Д.Р. Лунц был полковником КГБ пошел со слов бывшего генерала П. Григоренко, который, находясь на экспертизе, якобы видел Лунца в форме. Я не могу сказать, что привело П. Григоренко к таким утвержде­ниям — расстройства восприятия или заведомая ложь, поскольку и то и другое от него ожидаемо, но могу сви­детельствовать, что начиная с первого года своей рабо­ты в Институте (1959 г.) и до последнего года жизни Д.Р. Лунца (1977 г.), я его видел практически ежене­дельно (на планёрках, на ученых советах, конференци­ях, в очереди в кассу Института за зарплатой и т.д.) и ни разу в мундире офицера КГБ. И никто не видел, и никто об этом не слышал, и не мог слышать, посколь­ку Лунц, хотя и был офицером, но лишь майором меди­цинской службы в годы войны — и всё, и никакого КГБ и никакой зарплаты в этом ведомстве. Посмотри­те, читатель, как утверждается «правозащитная» «прав­да»: П. Григоренко, казалось бы, только «видел», глав­ный хулитель советской психиатрии А.П. Подрабинек это «видение» утвердил в своей «Карательной медици­не» уже как достоверность, далее эта «достоверность» как реальный «факт» попала в «Доклад о нарушениях прав человека в Российской Федерации при оказании психиатрической помощи» и теперь она зафиксирована в Википедии. Однако Д.Р. Лунц полковником КГБ никогда не был и служебного подчинения руководству КГБ не имел.

70 лет наше общество жило в плену маркси­стско-ленинских догм примитивного материализма, загнанного в узкую колею самодовольной практики «построения коммунизма» и создания homo soveticus. Беда, а не вина советской психиатрии была в том, что она находилась под тоталитарным большевицким по­кровом столь длительное время, что была изолирова­на от мировых достижений в области понимания нор­мы и патологии психической деятельности. В после­военное время печальный след оставили два крупных политических мероприятия, накрывших своей «единственно-научной» догмой биологию и медицину (в том числе, конечно, и психиатрию). Они были звеньями политики Сталина в области науки, имев­шей целью установление идеологического контроля над научными исследованиями и самими учёными.

Явным дефектом советской психиатрии было отсутствие представления о том, что политические ориентации личности, в том числе диссидентство, от­носятся к её высшей, смысловой, духовной сфере, ко­торая, как не имеющая собственного биологического субстрата, сама по себе болеть в медицинском пони­мании этого слова не может, и поэтому она не может быть изменена в результате какого-либо медикамен­тозного воздействия. Этот теоретический дефект со­ветской психиатрии привел к такой негативной прак­тике как «лечение» диссидентов лекарствами. То, что такой дефект был — это беда, а не вина советской психиатрии. Система не давала психиатрам необходи­мых знаний, она называла их идеологически чуждыми психологизацией, экзистенциализацией.

Читать далее>>>