Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Кондратьев Ф.В. «Правозащитное» злоупотребление психиатрией (клинико-политическое представление истории российской  психиатрии)

 

5. Второй этап первого периода истории советской психиатрии: политическое  давление на судебную психиатрию, злоупотребление психиатрией

[В главе использованы свидетельства проф. Т.П. Печерниковой и документы, опубликованные в Интернете, а также материалы собственных наблюдений и разработок]

Разгромная критика теории и практики судебной психиатрии привела к тому,  что стал изменяться весь стиль работы Института судебной психиатрии им. проф. Сербского, который ранее сложился под научным руководством профессора Н.П. Бруханского. В Институте перестали проводиться клинические и научные конференции с участием психиатров из других психиатрических институтов и больниц, пропуск на территорию Института стал строго контролироваться, среди его сотрудников установился контроль со стороны созданной «спецчасти» (даже посещение научными сотрудниками находящейся в том же здании научной библиотеки должно было регистрироваться в «спецкниге»: когда пришел, зачем пришел, что читал, когда ушел). Институт всё больше превращался в судебно-психиатрический монопольный орган, изолированный от других медицинских психиатрических учреждений завесой особой секретности. Он стал послушным орудием в руках следствия и органов государственной безопасности, выполняя их политические заказы   по всем наиболее важным делам, связанным с так называемой контрреволюционной деятельностью. Для закрепления этого положения государство в 1940 году создало Инструкцию НКЮ СССР, Наркомздрава СССР, НКВД СССР и Прокуратуры СССР, в соответствии с которой методическое и научное руководство судебно-психиатрической экспертизой осуществляется Наркомздравом СССР только через Научно-исследовательский институт судебной психиатрии им. проф. Сербского. В этой инструкции было указано, что “при судебно-психиатрическом освидетельствовании лиц, направленных на экспертизу органами НКВД (и милиции) разрешается участие врача Санотдела НКВД, а также представителя органа, ведущего следствие”, но при этом участие представителя интересов подэкспертного и его адвоката не предусматривалось.

Так под старым названием постепенно стала создаваться фактически новая, чуждая традициям отечественной психиатрии организация, соответствующая интересам большевицкой тоталитарной Системе, которая получало теперь возможность планомерно злоупотреблять психиатрией в своих целях. К этому времени  постановлением ЦИК СССР  были введены в действие ст.ст. 58-1а – 58-1г УК РСФСР.    Эти преступления перечислены в первой главе «Преступления государственные» Особенной части Уголовного Кодекса   РСФСР. В целом эта статья постоянно расширялась и под свой конец уже имела 17 подпунктов.  Среди этих подпунктов 14 предусматривали кару в виде «высшей меры уголовного наказания – расстрела с конфискацией всего имущества». Наказанию подвергались не только виновные в этих преступлениях.   В тех случаях, когда  «совершеннолетние члены семьи арестованного, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене, или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются – лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества» (58-1в.). В целом история государства российского не знала более жестокого уголовного кодекса.    

 В 1938 году было образовано специальное отделение в Институте им. проф. Сербского для   подэкспертных, проходящих освидетельствование по уголовным делам, связанным с государственной безопасностью. Возможно (документально это не подтверждено), что  сотрудники этого отделения    вовлекались в следственные мероприятия. Так, в Институте стал широко практиковаться метод “кофеин-барбитурового растормаживания”, в период которого подэкспертные, находившиеся перед этим в состоянии заторможенности и отказывавшиеся от речевого контакта вследствие реакции на судебно-следственную ситуацию, становились разговорчивыми и в состоянии лекарственного опьянения давали те или иные показания, использовавшиеся в ходе следствия [использование “кофеин-барбитурового растормаживания” было запрещено Г.В. Морозовым после его вступления в должность директора Института в 1957 году]. Более того, в 30-е годы в институте была организована специальная лаборатория (закрытая вскоре после смерти Сталина), целью которой была разработка особых медикаментозных средств, притупляющих самоконтроль за высказываниями у лиц, находившихся на экспертизе.

Есть предположения, что экспертные заключения такого монопольного органа как Институт судебной психиатрии им. проф. Сербского могли диктоваться интересами следствия и с годами становились все менее объективными, но это только предположения. Доказательств, что это было так – нет, хотя допустить, что Система и таким образом пыталось злоупотреблять психиатрией, можно [1].

Истории болезни политобвиняемых, содержавшихся в этот период в Институте им. проф. Сербского, были выделены в отдельный архив, он уничтожен в октябре 1941 года, как только в Москве объявили осадное положение.

Востребованное государством резкое ограничение диагностирования шизофрении не привело, однако к значительному сокращению лиц, психические расстройства которых препятствовали их участию в следственно-судебном разбирательстве: хотя число невменяемых с диагнозом шизофрении действительно заметно снизилось, вместе с тем стало резко возрастать количество больных тяжелыми психогенными психозами.  Развитие и нарастание  числа  таких психозов  было, несомненно, связано со сгущающейся   психотравмирующей атмосферой в государстве.

Второй этап первого периода существования советской   психиатрии характеризуется  именно  тем,  что  она  стала  иметь  дело с  тяжелыми  формами

психогенных психозов, обусловленных новым макросоциальным фактором: в  стране была развернута беспрецедентная компания по обнаружению и разоблачению «врагов народа». Все средства массовой информации того времени – радио, газеты, плакаты, кинофильмы и даже сюжеты цирковых представлений – ежедневно и со всех сторон призывали к бдительности и к гражданскому долгу разоблачать врагов каким бы своим социальным положением они не маскировались. На эту же тему проводились массовые митинги и регулярные политзанятия. Тотальный психологический прессинг становился тяжелым постоянно действующим психотравмирующим фактором. От граждан настоятельно требовалась неизменная революционная бдительность, направленная на разоблачение    банд подпольных «врагов народа».  Писатель-публицист И. Эренбург (1960) в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь» эту ситуацию назвал государственным «заказам на стукачество».

После разоблачения культа личности в стране началась широкомасштабная работа    по   посмертной  реабилитации  сотен тысяч  советских  граждан, уничтоженных как  «враги  народа» из-за  этого  заказного  стукачества. Если  у прокуратуры возникали сомнения в психическом здоровье лиц, на основе показаний которых выносился приговор, а каких-либо других улик для ареста не было, то в отношении этих лиц назначалась посмертная судебно-психиатрическая экспертиза.

Автору представленного историко-аналитического труда приходилось в 60-е годы работать  в группе судебных психиатров, проводивших такие посмертные экспертизы.  Суть этой работы сводилась к изучению многочисленных документов, предоставленных нам Генеральной прокуратурой СССР, они касались лиц, по доносам которых были, как потом оказалось, безосновательно арестованы и осуждены к расстрелу по ст. 58 УК РСФСР  социально активные граждане (ученые, служащие госаппарата, общественные деятели, военнослужащие комсостава и др.).   

Как отмечалось, несмотря на то, что при новом рассмотрении   реальность самого преступления прокуратурой ставилась под сомнение, однако в уголовных делах были однозначные показания о  «преступной» деятельности обвиняемого, который был в дальнейшем репрессирован  на основании доноса конкретного   лица.  Возникала необходимость проверить психическое здоровье этого лица. В  некоторых случаях  можно  было  достаточно  легко дать   экспертное   заключение о  психическом расстройстве доносчика,   почти во всех этих случаях они страдали шизофренией, в других же случаях возникали дифференциально-диагностические проблемы, иногда очень существенные. Так или иначе, почти всегда представлялось возможным констатировать психотравмирующее влияние негативной макро психологической ситуации, установившейся в государстве.

Так, один из слушателей Военно-политической академии им. В.И. Ленина написал в «органы», что преподаватель Х. «формально правильно говорит о напряженной международной обстановке», но на самом деле «судя по интонации, выражению лица и речевым оборотам, меняет смысл лекции и призывает слушателей объединиться для уничтожения руководителей партии и правительства». Секретной почтой этот слушатель адресовал  свои, несомненно,  психопатологические интерпретации на имя К.Е. Ворошилова, члена Политбюро, Наркома обороны. Этих «материалов»  было достаточно, чтобы Х. арестовали по ст. 58 УК РСФСР, а затем расстреляли.

Как удалось установить при экспертизе в  этом и ряде других случаев   психическое  состояние доносчиков характеризовалось развитием моно тематического бреда, фабула которого по существу отражала  нагнетаемую  тоталитарной  Системой  атмосферу всеобщей подозрительности, шпиономании. Эти случаи вполне соответствовали положению А.В. Снежневского (1955) об отражении в фабулах бреда реальной социальной ситуации.

Следует отметить, что такая бредовая убежденность в том, что  тот или иной человек – «враг народа», нередко возникала  как озарение,  и побуждала к  немедленному донесению этого «факта» до «компетентных органов» или же к принятию самостоятельных акций противостояния «врагу народа».  

Один из таких индуцированных больных шизофренией, когда пришел к мавзолею Ленина, у которого всегда собиралась небольшая толпа посмотреть на торжественную смену почетного караула, неожиданно выхватил спрятанный нож и ударил им в шею рядом стоящего постороннего мужчину. При задержании объяснил, что «по мыслям» пострадавшего он понял, что тот хочет взорвать мавзолей – «это святилище родной партии и всего мирового пролетариата», и счел своим долгом убить «подлого врага».

Ряд лиц, на основе бредовых утверждений которых строилось обвинение, впоследствии, спустя годы, были госпитализированы в психиатрические больницы в связи с развитием явно психотических состояний. Там у них выявлялись  такие шизофренические симптомы, как бред воздействия, галлюцинации (слуховые и даже обонятельные), эмоциональная сглаженность, что служило основанием для постановки диагноза шизофрении. Такие случаи прижизненного диагностирования психического заболевания позволяли при  проведении уже посмертных экспертиз более уверенно оценивать фабулу доноса как бредовую.

Вместе с тем были установлены и случаи, когда помимо идей шпиономанической фабулы не выявлялись какие-либо другие психические нарушения, нозологически квалифицировать эти состояния было весьма затруднительно.

На фоне   описанной шпиономании со второй половины 30-ых годов дополнительным психотравмирующим фактором становится расширяющийся государственный террор, это приводило к формированию атмосферы страха перед властями,   и эта атмосфера, нависшая над страной,  сохранялась вплоть до смерти Сталина.  Когда в это время в  Москве на Лубянской площади в здании акционерного общества Госстраха разместился наркомат внутренних дел, то этот дом вместо «Госстрах» стали называть «Госужас».  

Конечно, я не могу говорить, как широко был распространен страх перед Системой, но то, что он был, могу лично засвидетельствовать. Моя двоюродная бабушка Варенцова Ольга Афанасьевна была крупным функционером ВКП(б) и я помню как она торопливо жгла у меня дома в голландской печке свою переписку с Н.И. Бухариным, А.Н. Рыковым, А.С. Бубновым и другими партийно-государственными руководящими деятелями.  Прекрасно помню, как меня  в конце 30-х - 40-вые годы «ставили на шухер» во дворе у окна нашей расположенной на первом этаже квартиры, когда   родственники и их друзья собирались по какому-либо случаю и за столом обсуждали жизнь в стране. Я свидетель не только арестов соседей по дому, но и арестов на улице, когда, как говорится «среди бела дня», людей хватали, заталкивали в «эмку» и увозили на Лубянку. В 1952 году непосредственно во время лекции в аудитории I Медицинского института был арестован профессор кафедры биохимии Б.И. Збарский: одновременно в обеих  дверях аудитории появились вдруг сотрудники  КГБ, профессор сразу всё понял, но нашел в себе мужество попрощаться с нами и пожелать нам стать хорошими врачами  – больше мы его не видели . . .

Ещё одно важное обстоятельство. Арестам  подвергались нередко граждане, лояльные государству, достигшие достаточно высокого социального положения и хорошего материального обеспечения  –  для них арест был полной неожиданностью, и им было что терять. Эти граждане имели представление о содержании 58 статьи УК, знали, что с Лубянки никто не возвращался, что их родные также будут репрессированы, что никаких перспектив оправдаться не будет. Иными словами, имели место все предпосылки для  развития тяжелой стрессовой реакции на факт ареста – реактивного психоза.

Клинически она чаще всего выражалась или ранее известными  состояниями –  психогенным ступором, псевдодеменцией, пуэрильностью,  или же новым клиническим явлением в виде «синдрома одичания». Последний характеризовался полным отсутствием вербального контакта, больные превращались как бы в животных:  лаяли, ходили на четвереньках, пищу принимали только из мисок, поставленных на пол. Понятно, что какие-либо следственные действия с ними, так же как и со ступорозными, мутантами, псевдодементными и пуэрильными, проводить было невозможно, таких больных также нельзя было отдавать в руки прокуратуры и подвергать судебному преследованию. Они нуждались в лечении, но переводить их в гражданскую больницу было   нельзя: они были «политическими».

Поскольку число острых психотических состояний, диагностированных как реактивный психоз, резко возрастало, Система была вынуждена искать выход из создавшейся сложной социально-психиатрической ситуации. Пришлось для этих «спецпсихбольных» создавать «спецпсихиатрическую службу» со своими больничными койками. В 1939 года распоряжением наркома внутренних дел Лаврентия Берии специальный корпус гражданской Казанской психиатрической больницы наркомздрава был переведён в прямое подчинение НКВД,  а в 1951 г. под эти цели было отдано   здание ленинградской женской тюрьмы.

Государство не успевало должным образов обеспечить  эту вновь созданную психиатрическую службу всем необходимым. А когда началась война, то положение больных оказалось просто катастрофическим. Мне в 1963 г. начальник Казанской «спецпсихбольницы» К. Свечников рассказывал, что после начала Великой Отечественной войны за зиму 1941—1942 гг. все пациенты погибли от холода и голода. Их даже не хоронили, а выносили к внутренней стороне забора и складывали штабелями, так как мёрзлую землю некому было копать. Все эти больные привлекались по «политическим статьям», основным диагнозом был реактивный психоз.

Появившийся новый, психогенный, контингент больных стал теснить прежний, который состоял в основном  из признанных невменяемыми тяжелых больных шизофренией, больных же «мягкой шизофренией» уже давно не было.

Таким образом, покров репрессивной Системы изменил практику работы судебной психиатрии. Однако, к  сожалению, не только трагедия, случившаяся с судебно-психиатрической службой, определяла историю этого советского периода отечественной психиатрии. Система была тотальной, она давила и творческую научную мысль. 

 

[1] материалы Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС от 1956 года.