Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Кондратьев Ф.В. «Правозащитное» злоупотребление психиатрией (клинико-политическое представление истории российской  психиатрии)

 

9. Образование и наука в пост сталинский период советской психиатрии. Кадры

К сожалению, я вынужден признать низкий в целом профессиональный уровень советских психиатров. Но это, опять же, была их беда, а не вина. Беда эта формировалась, начиная с   периода обучения в медицинском вузе. Я учился в 1951 – 1957 гг. и за 6 лет обучения на психиатрию пришлось 2 недели семинарских занятий и один лекционный семестр – по одной лекции в неделю. И всё! Но зато мы четыре курса изучали политические «науки» (историю ВКП(б), политэкономию) и сдавали госэкзамен по политзнаниям. Для самостоятельного обучения психиатрии была доступна только советская литература [1].  

Тоталитарное, идеологически «правильное» государство оберегало своё общество от «буржуазной лженауки». Психиатрия здесь не была исключением.  Научным психиатрическим учреждениям предписывалось под контролем райкомов партии регулярно проводить философские семинары, на которых критически осуждать научные концепции зарубежной психиатрии. Всё это неукоснительно (по крайней мере, в Институте им. В.П. Сербского, в котором я работал с 1959 года) исполнялось. Критика зарубежных ученых была по советской традиции без возможности ознакомиться с первоисточниками критикуемых концепций. Особо доставалось К. Ясперсу, К.Г. Юнгу и всему экзистенциализму. Это выразилось, в частности, в том, что советская психиатрия в годы тоталитарного режима считала порочным проникновение во внутреннюю жизнь пациента – такое называлось идеологически чуждой психологизацией, экзистенциализацией.

У советских психиатров (да и у современных, в том числе зарубежных) не было  достаточного  осмысления  того,  что  в  социально  значимых действиях (к которым, несомненно, относится диссидентство)  могут быть задействованы и психологические (душевные) и социально-нравственные (духовные) детерминанты. При этом если есть расстройства на уровне психологии, то уровень духовный   может  быть   сохранен,  иными   словами:   наличие   психопатологии (расстройств на душевном уровне) не исключает сохранность и адекватность духовной сути личности и её проявлений в социальном поведении. В этой связи возможность того, что человек может вести себя "не так, как все" не только по причине психической болезни, а исключительно исходя из своих  моральных установок, согласно своей совести – советской психиатрией просто не допускалась.

Отсюда вытекало и следствие: если не такой как все, выступает   против  политической  системы  –  надо  искать "психопатологические механизмы" инакомыслия.

Даже в тех случаях, когда катамнез подтверждал правильность устанавливавшегося диагноза шизофрении, это далеко не всегда должно означать, что именно психические расстройства были причиной политического инакомыслия и, тем более, что от него надо было проводить принудительное лечение в специальных психиатрических больницах. То, что видные психиатры находили признаки психической патологии, например, у Петра Григоренко, Жореса Медведева или у других активных диссидентов, то этим никак нельзя объяснить их политическое инакомыслие.  Их диссидентство как проявление духовной принципиальности не являлось результатом психической болезни, а поэтому не содержало в себе медицинского критерия невменяемости: не диагностирование психопатологии было ошибками, а заключение о невменяемости. Но здесь нет вины судебных психиатров, здесь вина Системы,  не дававшая возможности творческого развития учения о вменяемости, догматизировавшая  невменяемость при политическом инакомыслии у лиц с какой-либо, даже незначительной психопатологией. 

У советских психиатров без знакомства с трудами таких их современников как Тимото Шибутани и Виктор  Франкл  не могло сложиться представление, что само по себе психическое расстройство не может предопределить  политическую  ориентацию. Ещё раз подчеркну: в советской психиатрии никем не озвучивался тот  факт, что как психически здоровые, так и психически больные, имеющие один и тот же психопатологический синдром, могли быть и фанатичными сторонниками советской власти и ярыми её противниками.

На всех навязанных Системой политзанятиях и семинарах я ни разу не слышал даже допуска того, что политические ориентации личности относятся к её высшей, смысловой, духовной, сфере, которая, как не имеющая собственного биологического субстрата,  сама по себе не может болеть в медицинском понимании этого слова,  и поэтому она не может быть изменена в результате  какого-либо медикаментозного воздействия. Более того, в советское время употребление слов «душа», «духовность» в психиатрическом лексиконе было просто недопустимо. Такая  теоретическая ущербность сказывалась и на практике.

Советские психиатры были политической Системой государства отрезаны от достижений мировой психиатрической мысли. Невежественные политические утверждения руководителя государства Н.С. Хрущева, о том, что   антисоветизм может исходить только от психической болезни, не встречали возражений (а где-бы в условиях тоталитаризма психиатры того времени могли высказать эти возражения?).  К сожалению,  были психиатры, которые действительно считали, что психотропными средствами можно изменить политические ориентации, то есть можно ими корригировать высший, духовный уровень измерения личности.

В этой связи «правозащитники»-хулители отечественной психиатрии нередко задают вопрос: насильственное лечение инакомыслящих – злонамеренное служение  «карательной системе»  или же это  профессиональная неграмотность советских психиатров? Реальность показала, что речь должна идти о последнем, именно о неграмотности, ущербности и никак о злонамеренности.

Печальным примером такого положения может служить насильственное «лечение» диссидентствующего академика А.Д. Сахарова.

Это лечение, безусловно, является не только нарушением этических норм и вмешательством психиатрии в личную жизнь академика А.Д. Сахарова, но и свидетельством материалистического догматизма советской психиатрии. С конца 1981 году после ссылки в г. Горький Сахаров провёл три длительных протестных  голодовки.  В течение этого времени его без согласия госпитализировали  и насильно кормили. В июне 1983-го объявили душевнобольным,  и к нему был направлен председатель Всесоюзного психотерапевтического центра, заведующий кафедрой психотерапии Центрального института усовершенствования врачей  проф. В.Е. Рожнов, ранее бывший заместителем по науке директора Института им. Сербского. Ему была поставлена задача изменить «средствами психотерапии» установки академика на продолжение голодовки. Затем в помощь Рожнову был вызван  доцент Ю. Л. Покровский, которому была поставлена такая же задача с помощью психического воздействия заставить А. Сахарова прекратить голодовку. Он был  представлен А. Сахарову как невропатолог. Покровский,  проверил его рефлексы («как невропатолог») и, чтобы лучше войти в контакт,  говорил с ним на философские темы, в частности, о сложности строения головного мозга. Однако, психотерапевтические приемы не помогли (не о том, надо было говорить! – ФК).  Летом 1984 года в западной прессе начали утверждать, что Сахарову «стали давать психотропные препараты». Документов об этом нет, но жена Сахарова Е. Боннэр подтверждала, что на нем действительно пробовали и гипноз и какие-то психотропные вещества с целью сломить волю. Если это так, то такие попытки действительно свидетельствуют не только о нарушении этических норм, но и о материалистически догматическом подходе к сущности личности, как будь то, воздействуя на телесный или душевный уровень измерения личности можно изменить что-то в содержании и качестве её духовного уровня.

Нельзя не отметить, что в этот, второй (пост сталинский)   период истории советской психиатрии положение с наукой всё же становилось лучше. Для психиатров-москвичей в 60-х годах большую положительную роль сыграли публичные лекции (они проводились в Большой аудитории Политехнического музея) академика АМН СССР, Героя Социалистического Труда Ипполита Васильевича Давыдовского. В те дни, когда И.В. читал лекции на темы  “Индивидуальное в патологическом”,  “Проблема причинности в медицине” в аудитории, как говорится, яблоку некуда было упасть. А.В. Снежневский вспоминал, что его творческое содружество с И.В. Давыдовским, особенно монография “Общая патология человека”, много дали ему для понимания патокинеза шизофрении, в первую очередь его вялотекущих вариантов.

Вместе с тем оставался неизменным явный недостаток советской судебной психиатрии, исходящий из концепции  дихотомичности: <вменяем  – невменяем>, не  было чего-то промежуточного, типа «ограниченной»  вменяемости, что открыло бы возможности для заключений о вменяемости (ограниченной) при сохранении диагноза той же вялотекущей шизофрении. Политическое вмешательство в теорию и практику психиатрии, происшедшее на 2-м  Всесоюзном съезде  невропатологов и психиатров в 1936 году, наложило табу на клинически обоснованную разработку таких экспертных решений в отношении шизофрении, психопатий и других форм психической патологии не психотического уровня, что стал предлагать Н.П. Брухансикий. Это табу –  ещё одна беда, но не вина советской психиатрии!

Обсуждая общее положение отечественной науки в области психиатрии советского периода её истории, я, к сожалению, и без всяких хулителей-«правозащитников» знаю достаточно много негативных фактов, связанных с её идеологической изоляцией от тех школ и направлений в мировой психиатрической науке, которые были несомненно  прогрессивными. Но я не могу в том винить коллег-психиатров: за исключением крайне редких случаев в этом была вина Системы, закрывшая своей большевистской пеленой  доступ к достижениям мировой творческой научной мысли.

О такой же вине Системы можно говорить и обсуждая её кадровую политику. Петербургский писатель от психиатрии Владимир Пшизов  в интернет публикации  «Психиатрия тронулась?»,   утверждает, «возвращаясь к истокам и особенностям советской репрессивной психиатрической практики», что для беспартийного психиатра  «потолком в СССР были должность заведующего отделением и ученая степень кандидата наук. Все выше этого назывались номенклатурой райкома, горкома, обкома КПСС». Нечто подобные утверждают и другие хулители советского прошлого, однако это не так, и я тому пример. Моя личность формировалась в среде, в которой достаточно критически относились к большевицкой Системе, к её двойным стандартам, лжи и репрессиям (об этом я писал в выше упомянутой автобиографической книге), и я партию не вступал, можно сказать, по идеологическим соображениям. Но будучи беспартийным,  я в 1970 году был назначен Председателем Центральной комиссии МЗ СССР по прекращению принудительного лечения в СПБ МВД, в  1973 году защитил докторскую диссертацию, затем стал профессором нашего Института им. Сербского и  профессором кафедры криминалистики юридического факультета Военного университета Министерства обороны, получил руководство экспертным отделением Института, многие годы был председателем профкома Института и членом райкома профсоюза медработников. К этому же, объездил «весь мир», был во многих странах Европы, Азии и Африки, в США (1974) и Японии (1978). Ради правды, однако, должен чуть отступить: после моего возвращения из США, в 1975 году МЗ стало меня «вести» на должность директора Московского Института психиатрии МЗ РСФР, я уже проходил соответствующие собеседования, комиссии, в том числе и с инструктором ЦК КПСС. Я не хотел быть директором, знал, что на нем лежат решения чуждых мне хозяйственных и кадровых проблем, и  на одном из собеседований сказал об этом, заявив, что в таких вопросах абсолютно не разбираюсь. В ответ получил: «Не знаешь – научим», и мне была указано, когда и в какой кабинет прийти в ЦК КПСС. Мне оставалось только спросить: «А как я туда пройду?». После ответа: «Ну как, по партбилету», я сразил этого инструктора: «У меня нет партбилета. Я беспартийный». Я мог бы описать выражение лица, возникшее у этого товарища, если бы не был ограничен регламентом, но было видно, как трудно ему себя сдержать, и он мрачно закончил: «Можете идти, больше встреч не будет» [2].

Да, согласен, меня не пустила на должность директора НИИ Система, но всё же, наверное, это не было правилом без исключения. Научный руководитель моей диссертации проф. А.Г. Галачьян был беспартийным, профессора Д.Е. Мелихов, В.М. Морозов, А.К. Ануфриев, Г.П. Пантелеева  и десятки других видных ученых, занимавших руководящие должности в советский период истории психиатрии, были беспартийными – не надо в критике Системы допускать перехлесты.

 

 

[1 - ]Мне повезло, мой отец имел прекрасную библиотеку с книгами Корсакова, Кандинского, Сикорского, Сербского, Крепелина, Крафт-Эбинга, Блейлера и других классиков психиатрии, а с 3-го курса я уже работал в научном кружке при   кафедре психиатрии им. С.С. Корсакова I ММИ.

[2] – конечно, моя беспартийность создавала и другие трудности, например, для зарубежных поездок надо было проходить «выездные комиссии» при райкомах партии, я всегда выезжал, но бывали очень большие сложности. Так, члены этих комиссий, заслуженные ветераны партии,  возмущались, что моя должность называется «руководитель»: «У нас одни руководители – они в ЦК партии, а Вы что? Даже беспартийный! Пока мы Вас не выпускаем – надо в этом разобраться». Как и где они разбирались – не знаю, но, в конце концов, я получал разрешение на выезд.