Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

3«Правозащитное» злоупотребление психиатрией (клинико-политическое представление истории российской  психиатрии)

 

3. Что же случилось с психиатрией после большевицкого переворота?

[В главе использованы материалы Интернета о Красном терроре, моих публикаций по истории отечественной психиатрии [1] ,  а также  личные свидетельства моего учителя проф. А.Г. Галачьяна, начавшего работать в те годы под руководством П.Б. Ганнушкина, моей двоюродной бабушки крупного партийного функционера, члена Центральной контрольной комиссии ВКП(б) О.А. Варенцовой и моих родителей Кондратьева Виктора Алексеевича и Кондратьевой Валентины Алексеевны, участников событий тех лет]

Началось . . .        

Октябрь  1917 года. Государственный переворот. Игнорирование выборов в Учредительное собрание. Главный тезис большевиков, набравших в два раза меньше (180), чем эсеры (374) голосов в Учредительное собрание, был: «республика Советов выше всяких Учредительных собраний», и это сразу же привело к тому, оно было разогнано, едва успев открыться, вняв грозному окрику матроса «Караул устал!».

Трагедия России 1917 года началась с Красного террора. Если в конце 1915 года в Петрограде жило 2347 тысяч человек, то перепись 28 августа 1920 года насчитала всего лишь 799 тысяч. Это была не только кровь сотен тысяч расстрелянных и зарубленных в застенках, это был ещё и бескровный террор: Ленин прямо указывал на целесообразность «вешать, что бы все видели, и было неповадно», и травить газом (свидетельство О.А. Варенцовой).  У этих расстрелянных, повешенных, отравленных были родственники, которых за родственные связи с уничтоженной «контрой» тоже репрессировали: лишали жилья и выгоняли на улицу, конфисковали имущество и оставляли без средств к существованию, перекрывали как «социально чуждым элементам» возможности трудоустройства. Толпы «деклассированных», бездомных, безработных, голодных, агрессивных людей стали создавать социальные проблемы, в первую очередь в плане безопасности общества. Эти и так растерявшиеся люди нередко подвергались моральному унижению  и  физическому   насилию   со   стороны   самозваных   представителей «передового класса», которые на основании «пролетарской совести и революционного самосознания» своей «революционной бдительностью» утяжеляли и без того тяжёлые проблемы.   Напряженную обстановку на улицах можно было ослабить лишь какими-то административными действиями. Создавались «спецлагеря» для изоляции «прогностически социально опасных»,  но они сразу же переполнялись. Органы правопорядка не справлялись с требованиями создавшейся ситуации, неминуемым следствием   явился   рост преступности.   Советскому государству далеко не сразу  удалось разредить напряженную ситуацию, поскольку использовать теорию и практические наработки дореволюционной юриспруденции было недопустимо по идеологическим основаниям.

Из­ме­не­ния в юридических отношениях к психически больным по­сле Октябрь­ского переворота бы­ли столь же ра­ди­каль­ны, как и во всей общественно-политичес­кой, экономичес­кой и куль­тур­ной жиз­ни. Был определен пря­мой   запрет  поль­зо­вать­ся  ста­ры­ми  закона­ми в правопримени­тель­ной прак­ти­ке.

Сначала «пропала» фик­си­ро­ван­ная в за­ко­не формула невменяемости: «Поня­тие о вме­няе­мо­сти, как по­стро­ен­ное на учении о сво­бод­ной во­ле, а по­то­му  про­ти­во­речащее прин­ци­пам ма­те­риа­лиз­ма, долж­но быть уст­ра­не­но из   со­вет­ско­го за­ко­но­да­тель­ст­ва и за­ме­не­но по­ня­ти­ем о со­ци­аль­ной  опас­но­сти, опас­ном состоянии, обу­слов­лен­ном нерв­но-пси­хичес­ки­ми от­кло­не­ния­ми у правонарушителя” (п.1 ре­зо­лю­ции Все­со­юз­но­го со­ве­ща­ния пси­хи­ат­ров и невропато­ло­гов, 1925 г.).

Все советское время «теоретики» проблемы невменяемости не могли в своих представлениях о свободе воли, о свободе социального поведения выйти за рамки «единственно научных» материалистических догм. Все опубликованные работы советских авторов по этой проблеме неизбежно опирались на материалистическое понимание свободы воли с традиционным подкреплением цитатами из В.И. Ленина (понятно, что в доперестроечное время научные труды с иным методологическим подходом просто не могли у нас увидеть свет). Как правило, приводились цитаты из ленинских конспектов работ Гегеля, в частности основополагающей была такая: "На деле цели человека порождены объективным миром и предполагают его – находят его как данное, наличное. Но кажется, что его цели вне мира взяты, от мира независимы ("свободны")" [2].  Вместо невменяемости было предписано говорить   о   не­под­суд­но­сти,  ненаказуе­мо­сти и не­при­ме­не­нии мер су­деб­но-ис­пра­ви­тель­но­го ха­рак­те­ра как след­ст­вии   пси­хичес­ко­го   рас­строй­ства   об­ви­няе­мо­го (сам   тер­мин   «невменяемость» вернулся в УК толь­ко в 1960 году).

В практической судебной психиатрии страны в первые годы советской власти существовала чрезвычайная неразбериха в том, кого направлять на экспертизу и кто ее должен осуществлять. Высказывались утверждения, что можно поставить в один ряд ценность экспертизы, проведенной в психиатрической больнице, и ценность амбулаторной экспертизы, осуществляемой врачами других специальностей, при этом допускалось резкое противопоставление «судебного психиатра» «обычному психиатру», поскольку якобы  первые «всегда решают вопрос, нет ли в каждом данном случае симуляции», а вторые «привыкли относиться с доверием к поведению своих пациентов, к словам их родственников». В целом по стране деятельность экспертов в судебных учреждениях того времени характеризовалась отсутствием сложившейся нормативности. Особенно хаотически решались судьбы обвиняемых, имеющих психическую патологию, в революционных трибуналах.

Была полная неразбериха и в вопросах принудительного лечения. Несмотря на то, что понятие о принудительном лечении было введено в УК РСФСР в 1922 году, практическое   применение принудительного лечения не имело четкой регламентации порядка   назначения и её проведения. Больные направлялись на принудительное лечение не только судебными органами, но и следователями и даже милицией. Бывали случаи направления на принудительное лечение даже без заключения судебно-психиатрической экспертизы. 

В эти годы един­ст­вен­ной це­лью уго­лов­но-пра­во­во­го при­ну­ж­де­ния объявлялась  за­щи­та  про­ле­тар­ско­го  го­су­дар­ст­ва,  а единственным критерием для по­строе­ния не­об­хо­ди­мой для это­го сис­те­мы мер – тоталитаристский критерий целе­со­об­раз­но­сти: как наи­бо­лее удачно ор­га­ни­зо­вать борь­бу, ис­хо­дя из то­го, что “salus revolutia suprema lex”, (сколько же судеб психически больных было загублено из-за этой революционной «целесообразности» !!! Справедливости ради следует отметить, что по какой-то иной, видимо,  Высшей, целесообразности все эти революционные реформаторы к 1941 году были расстреляны).  

Принципы революционной целесообразности были основой  практики советской судебной психиатрии того времени.  Главным было определить, где, в местах лишения свободы или в психиатрической больнице, содержать душевнобольного, чтобы полноценнее обеспечить безопасность общества. Исходя из этих принципов  практиковались направления на принудительное лечение даже вменяемых (психопатических личностей, наркоманов), если устанавливалось, что они больше нуждаются   в   лечебно-педагогическом      режиме,   нежели в исправительно-трудовом и тюремном.

Судебные пси­хи­ат­ры  этого периода истории  придерживались принципов со­ци­аль­ной за­щи­ты, которые должны при­ни­мать­ся в от­но­ше­нии вся­ко­го правонару­ши­те­ля, не­за­ви­си­мо от его вме­няе­мо­сти или не­вме­няе­мо­сти. Различие видели только   в   том, что   су­деб­но-ис­пра­ви­тель­ны­е  ме­ры «до­зи­ру­ют­ся»  в    за­ви­си­мо­сти  от  со­ста­ва  преступ­ле­ния  в  со­от­вет­ст­вии  с  иде­ей  эк­ви­ва­лен­та, за­ло­жен­ной в Осо­бен­ной час­ти УК, а медицинские меры оп­ре­де­ля­ют­ся лично­стью  пра­во­на­ру­ши­те­ля  и  кри­те­ри­ем  целесооб­раз­но­сти  при­ня­тия тех или иных мер со­ци­аль­ной за­щи­ты с точки зре­ния об­щей и час­т­ной пре­вен­ции. Предполагалось, что судебно-психиатрическая оценка всей личнос­ти пре­ступ­ни­ка,    осо­бен­но    ее ре­ак­ций   на   со­ци­аль­ную  сре­ду  в  на­стоя­щем,   пред­ви­де­ние   со­ци­аль­но­го    по­ве­де­ния в   бу­ду­щем (“социальный про­гноз”), будет давать   су­ду возможность более полноценного выбора мер со­ци­аль­ной за­щи­ты. А это должно было бы обеспечить  не  только  га­ран­тию  безо­пас­но­сти  для  об­ще­ст­ва,  но и мог­ло  бы со­дей­ст­во­вать ме­ди­цин­ско­му и со­ци­аль­но­му  оз­до­ров­ле­нию правонару­ши­те­ля.  

Иными словами, в судебной (и судебно-психиатрической практике) осо­бое вни­ма­ние уделялось социальным ориентациям пре­ступ­ной личнос­ти, которая, по мнению советских ученых, определялась в первую очередь её социальным происхождением, связями с преступной средой и ан­тро­по­ло­гичес­ко­му ти­пу [в последнем нельзя не заметить заимствования  от  учения о преступности у теоретиков соседнего тоталитарного государства, в 1933 году пришедших к власти].

На этом фоне «смуты» в решении теоретических и практических вопросов судебной психиатрии необходимой представлялась организация специального центра, который бы отвечал возникшим потребностям упорядочивания возникших проблем.

Как отмечалось, массовые репрессии, которыми сопровождалось утверждение новой власти в России, привели к крайнему переполнению мест лишения свободы. При этом администрации этих мест становилось ясным, что среди заключенных много психически больных, что создавало дополнительные проблемы и  без того чрезвычайно сложной ситуации в пенитенциарной службе. Власти были вынуждены обратиться за помощью к судебно-психиатрической службе, тем более, что таковая уже существовала.  В 1899 году в Москве рядом с домом, где жил С.С. Корсаков в Пречистенском переулке, был создан Центральный полицейский приёмный покой для душевнобольных, которые нарушали общественный порядок в городе. Вскоре это учреждение было преобразовано в Пречистенскую психиатрическую лечебницу для заключённых. С.С. Корсаков был внештатным (добровольно, по своей инициативе) консультантом этого Покоя, а после его смерти в 1900 году, курировать лечебницу продолжили его ученики и сподвижники, в том числе П.Б. Ганнушкин.

В конце Гражданской войны в 1921 году ими было инициировано создание на базе этой больницы специального учреждения, которое не только проводило бы судебно-психиатрическую   дифференцировку потока арестованных, как тогда говорили, «социально чуждых элементов», но и разрабатывала бы необходимые инструктивные, методические указания для этой работы. Таким центром стал Институт судебной психиатрии им. проф. Сербского, подчиненный Народному комиссариату здравоохранения и органам юстиции и внутренних дел (за время своего существования  официальное название и подчиненность Института несколько раз менялись). В том же году ему было присвоено имя ученика С.С. Корсакова профессора В.П. Сербского как дань признательности к его трудам в области судебной психиатрии.  

Выявление  среди массы арестованных психически больных, освобождение их от тюремного наказания, а  то и угрозы расстрела, было первой и главной задачей вновь созданного учреждения, и  это  положительно оценивалось ведущими психиатрами того времени. Оправданность такого выхода из острой социальной ситуации подтвердилась сразу. Число лиц, экскульпированных экспертными комиссиями Института им. проф. В.П. Сербского в 20-е годы, было исключительно велико:  в 1921 году – 77%, в 1922 году. – 74,7%.  Есть основания полагать, что это были те лица, которые не могли быстро и адекватно вписаться  в жесткий регламент  чрезвычайно сложных социальных обстоятельств жизни тех лет. В первую очередь эти  обстоятельства дезадаптировали именно психически больных, они не выдерживали требования революционной целесообразности и поэтому чаще других становились жертвами  репрессивного режима.

Таким образом, создание Института судебной психиатрии было, несомненно, высокогуманным актом. В нём началась разработка теоретических основ судебной психиатрии в уголовном и гражданском праве, проблемы применения принудительных мер лечения и других вопросов, связанных с государственными запросами в сфере психиатрии, что, несомненно, явилось положительным и для интересов психически больных.  

 

[1] - Секреты перевернутой страницы истории советской психиатрии // Российская юстиция. - 1994. - №1. - С. 24-30.

  - Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории: сб. трудов/Под ред. Т.Б. Дмитриевой и Ф.В. Кондратьева. - М., 1996.  Изд. 2-е, доп. - М.: РИО ФГУ «ГНЦ ССП им В.П. Сербского», 2006. - 268 с.

  - Трудные испытания в истории Центра // Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории: сб. трудов/Под ред. Т.Б. Дмитриевой и Ф.В. Кондратьева. - М., 1996 – С. 135 – 144.

 - Владимир Петрович Сербский (1855-1917) // Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории: Сборник трудов/Под ред. Т.Б. Дмитриевой и Ф.В. Кондратьева. - М., 1996 – С. 165 – 170;

 - Николай Павлович Бруханский (1893-1948)/ // Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории: Сборник трудов/ Под ред. Т.Б. Дмитриевой и Ф.В. Кондратьева. - М., 1996 – С. 170 – 174; (совместно с С.А. Гущиной).

 - Арам Григорьевич Галачьян (1897 – 1981)/ // Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского. Очерки истории: Сборник трудов /Под ред. Т.Б. Дмитриевой и Ф.В. Кондратьева. - М., 1996 - С. 185 – 189. (совместно с  Г.П. Пантелеевой).

- К 50-летию трагической гибели профессора Н.П. Бруханского: по публикациям и материалам  Дела № 7270/2 НКГБ СССР// Российский психиатрический журнал. - 1998. - №4. - С. 67-70.

- История отечественной судебной психиатрии // Руководство по судебной психиатрии. М.: Медицина, 2004. - С. 40-54. (совместно с Т.Б. Дмитриевой)

[2] В.И. Ленин В.И. Полн. собр. соч.- М., 1963 - Т. 29. С. 171.