Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Кондратьев Ф.В. «Правозащитное» злоупотребление психиатрией (клинико-политическое представление истории российской  психиатрии)

 

25. А.И. Коротенко и Н. Аликина – исполнители заказного проекта «Диссиденты»

Меня удивила книга Коротенко А. И., Аликиной Н. «Советская психиатрия: заблуждения и умысел», написанная украинскими коллегами уже в наше время. Она выполнена в рамках заказа «Диссиденты» и имела целью «изучение возможности подавления инакомыслия (политического, религиозного и иного) путем квалификации этого явления как психического заболевания». Мое изучение этой книги показало её недостаточность по представленному фактическому материалу и явно негативную  тенденциозность в оценках советской психиатрии.

Еще не начав излагать сущность своего труда, авторы утверждают: «В настоящее время уже никого не приходится убеждать, что в СССР диссидентов часто признавали душев­нобольными. Как известно, в Советском Союзе, начиная

с конца 50-х годов, небольшой, но все же достаточно значительной части инакомыслящих, не страдавших психическими заболеваниями, ставили два успешно дополнявших друг друга диагноза: вялотекущая шизофрения и паранойяльное развитие личности». Это утверждение явно предвзятое, лживое.

Сделав такие тенденциозные утверждения, авторы задаются вопросом: «Но как могли десятки врачей на протяжении многих лет подтверждать эти диагнозы во время пребывания таких пациентов на принудительном лечении, а затем наблюдая их в психоневрологических диспансерах? Что это — страх перед авторитетами и трусость? бездумное отношение к своим обязанностям? профессиональная безграмотность?».  На этот вопрос отвечает психолог Н. Аликина в разделе «Глазами психолога». Рассуждая об «умыслах советских психиатров-карателей» она пишет: «Видимо, вполне уместно поставить вопрос: кого, когда и как, чему и почему, легче или труднее научит опыт политического подчинения и политической подчиненности психиатрического диагноза». А поставив этот вопрос утверждает: «Во время работы над проектом «Диссиденты» нам приходилось убеждаться . . . , что психиатрический диагноз отражал послушное исполнение политического приказа. Схема, как известно, всегда облегчает, но и упрощает. Упрощение, упрощенчество освобождало сознание врача прежде всего как человека — и потому как профессионала — от признания такой объективной реальности, как «другая» или «иная», но не больная, психология. Следовательно, он не ведал, что не понимал (и может не ведать, что не понимает) глубинных личностных смыслов и адекватности психологических оснований действий «других» и «иных», чья судьба попадала (и может продолжать попадать) в фатальную зависимость от психиатрического диагноза». Вот так мудрствуя (скорее всего от Лукавого) психолог Аликина «разоблачила» советских психиатров, устанавливавших «политические диагнозы»!

Почти как все «правозащитники»-хулители советской психиатрии авторы проекта «Диссиденты» начинают свою критику  с  осуждения концепции вялотекущей шизофрении. И уже здесь начинают проявляться некомпетентность и тенденциозность. Так, А.И. Коротенко, критикуя концепцию вялотекущей шизофрении утверждает: «Снежневский и его коллеги, которые разработали концепцию, были поддержаны советскими психиатрами Федором Кондратьевым, Сергеем Семеновым, и Яковом Фрумкиным.  Все они были членами «московской школы» психиатрии». Так началась «подгонка» под стандартное очернение,  будто вялотекущая шизофрения придумана Снежневским по заказу КГБ. Зря я упомянут в этом контексте, поскольку в начале 60-ых годов был еще младшим научным  сотрудником, в разработке концепции классификации психических расстройств, понятно,  не участвовал и не был членом какой-то «московской школы» (а, вообще, что это за школа?), так же как москвич С.Ф. Семенов и киевлянин Я.П.  Фрумкин.

Далее утверждается какая-то странная парадигма: «признание вялотекущей шизофрении как её малопрогредиентной формы увеличивает частоту признания диссидентов невменяемыми». Это домысел, таких фактурных данных нет. Еще раз, надо различать, что в истории советской психиатрии два периода: период, когда Система предписывала сокращение диагностирования шизофрении, накладывала табу на диагноз «мягкая шизофрения», и период, когда она была заинтересована диссидентство объяснять шизофренией, но никогда это  не навязывала. Да, и то, и то можно расценить как  попытку политического вмешательства Системы в психиатрию, но   вины в этом психиатрии, врачей-психиатров нет. 

Дальше – больше, разворачивается уже ранее заштампованное «правозащитными» хулителями психиатрии суждение о вялотекущей шизофрении: «Большинство экспертов считают, что концепция была разработана в соответствии с инструкциями от советской секретной службы КГБ и коммунистической партии». Что это за «большинство экспертов» – не знаю, наверное, это  Подрабинек, может быть и Роберт ван Ворен, но тему кандидатской диссертации  «Клинические особенности и судебно-психиатрическая оценка в случаях медленно текущей шизофрении» мне предложил мой научный руководитель А.Г. Галачьян {1], который хотел, что бы я продолжил изучение такой шизофрении, начатое его наставником П.Б. Ганнушкиным и вынужденно оставленную после II Всесоюзного съезда  невропатологов  и  психиатров  в   1936    году.  Боже!   О  каких  «инструкциях  от советской секретной службы КГБ и коммунистической партии» вы, господа  разоблачители и хулители советской психиатрии пишете? Вы – коллеги психиатры  – хоть бы намекнули, как могли выглядеть такие инструкции.

Авторы анализируемой книги пишут: «Приступая к работе, мы располагали сведениями о пострадавших от психиатрии жителях Украины, предоставленными международным фондом «Женевская инициатива в психиатрии» (этот фонд возглавлял уже мной упомянутый Robert van  Voren – ФВК). Список включал 127 человек. Все они были привлечены к уголовной ответственности, им предъявлялось обвинение по политическим статьям или в религиозной пропаганде. Все они были признаны невменяемыми и направлены на лечение в специализированные психиатрические больницы системы МВД. О большинстве из них никаких сведений, кроме фамилии и имени, не имелось». «Никаких сведений не имелось . . .», а если так, то почему же вы далее пишите: «психическими заболеваниями не страдали». Как это похоже на «доказывающие факты» Подрабинека!

В отношении всех 17 случаях, которые представили авторы как иллюстрации ошибочности установленных советскими психиатрами диагнозов, у меня при изучении этих иллюстраций такое мнение не сложилось – диагнозы были правильными. Вызывают сожаления раболепство украинских психиатров перед американскими коллегами. Если  последние брали на себя смелость пересматривать диагнозы советских психиатров, то еще надо доказать, что они были правы. А исполнители проекта «Диссиденты» даже и не пытались это сделать: американцы пересмотрели – значит, они правы, и всё!  Вообще то, надо было учитывать, что комиссия состояла из русофобских психиатров, эмигрировавших из СССР, которые относились к нему явно негативно    и имели целью «разоблачить репрессивный характер советской психиатрии», что не могло не влиять на объективность их оценок.

Если бы авторы книги «Советская психиатрии: заблуждения и умысел» учитывали патокинетические особенностями шизофрении, в частности, возможность глубоких (как спонтанных, так и медикаментозных) ремиссий до уровня практического здоровья, то они бы избежали заблуждений в своих решительных пересмотрах ранее, до лечения, установленных  диагнозов даже при умысле опорочить советскую психиатрию.

Так, отрицая у И.А.М. диагноз шизофрении, установленный в 1986 году, Коротенко пишет: «Мы не читали акта СПЭК и не знаем, на основании каких «болезненных проявлений» был поставлен диагноз «шизофрения, параноидная форма, непрерывно-прогредиентный тип течения, смешанный тип дефекта. Невменяем» (вот опять, как у Подрабинека: «мы не читали … и не знаем», но не согласны, поскольку диагноз ставили советские психиатры!). После  СПЭК, проведенной в связи с отказом от советского гражданства, И.А.М. был признан инвалидом ІІ группы, недееспособным, ему назначили опекуна. В общей сложности с диагнозом шизофрении его лечили более года. Наступила ремиссия. Но вот в 1989 г., «в числе других пострадавших от психиатрии диссидентов», И.А.М. был осмотрен комиссией американских психиатров с участием Лорена Роса и признан психически здоровым. Раз здоров – значит, хорошо лечили,  и вылечили, но то, что было – оно было, и наступившая ремиссия не должна перечеркивать диагноз шизофрении, который был установлен на стационарной экспертизе и не подвергался сомнению в процессе дальнейшего длительного лечения, установления инвалидности, недееспособности и назначения опекуна. Наверное, правильнее было бы констатировать медикаментозную ремиссию, не отрицая факта активного заболевания в прошлом.

В целом в отношении проиллюстрированных авторами случаев диагностических ошибок я не считаю для себя корректным вступать в дискуссию о правильности диагностики, поскольку информация к размышлению явно односторонняя, тенденциозная. Но есть места, которые не относятся к диагностике, но авторами интерпретируются явно, как выполнение заказа очернить советскую психиатрию. Например, доказывая необоснованность установленного у Собеседника диагноза  («длинного» —  патологическое, сутяжно паранойяльное развитие личности, и короткого, «в одно слово», — шизофрения») авторы утверждают, что «ему срок пребывания на «лечении» был определен в 13 лет». Про диагноз ничего говорить не буду, но побочное утверждение явно тенденциозно: никогда судами конкретные сроки пребывания на лечении не определялись, жаль, что это не известно исполнителям проекта «Диссиденты». Они, посвятив свой труд разоблачению злых умыслов советских психиатров, пишут со слов этого Свидетеля: «В суде не было ни одного моего свидетеля. Адвокат был назначен КГБ. В суде не был. Свиданий с женой не давали. Моего дела в суде нет, якобы приобщено к другому делу, с материалами дела не знаком». Ну, можно предположить (хотя это маловероятно), что такое было, но причем же здесь психиатры, в чем их вина?

Вся анализируемая книга проникнута обвинительным духом, начиная с утверждений об ошибочности диагностики и кончая назначением «карательных мер» лечения «психически здоровым диссидентам». Когда у них, по мнению авторов, диагноз ошибочный, то это«позволяет утверждать, что психиатры, наблюдая их не один год, не могли не понимать, что в каждом конкретном случае речь шла о должностном преступлении — об использовании психиатрии для подавления инакомыслия». А раз политические диагнозы устанавливались психически здоровым, то и «принудительная госпитализация предпринималась для того, чтобы помешать политическим диссидентам распространять их взгляды, а также для того, чтобы дискредитировать эти взгляды, объясняя их наличием психического заболевания», — так объясняют авторы  книги принудительное лечение. С той же тенденцией очернить советскую психиатрию эти авторы утверждают, что «ответственность за медицинские рекомендации, касающиеся принудительного лечения в специализированных психиатрических больницах системы МВД, несут в первую очередь непосредственно эксперты-психиатры», то есть можно было обойтись и без спецбольниц. Но ведь эти больницы были созданы как раз для «особо опасных», а политическая статья 70 УК РСФСР (и аналогичная статья УК УССР) относилась  к    «Особо опасным государственным преступлениям»,  и согласно всем инструкциям Системы, обвиняемые по ней больные, подлежали  принудительному лечению именно в таких больницах. Не психиатры придумали такой порядок, и нет их вины в том.

Кстати о самом лечении. Психиатр Коротенко в своей книге тенденциозно утверждает, что «к диссидентам применяли инъекции сульфазина в   высоких дозировках и многократно — как наказание за инакомыслие».  Откуда такое утверждение? Да, бывали случаи назначения сульфазина (запрет на его использование наложил Г.В. Морозов — «главный каратель  диссидентов», по мнению авторов книги), но никогда за инакомыслие, а для купирования психомоторных возбуждений, нарушений больничного режима. Ну, во всем разработчики проекта «Диссиденты» пытались угодить его заказчикам!

Некорректную смелость  позволяет себе психолог  Н. Аликина, автор раздела «Глазами психолога», анализируя работу судебных психиатров. Как можно ни разу не побывав в роли судебного психиатра писать о «примитивизации работы судебного психиатра», когда «удобно-привычный схематизм представлений о другом человеке нередко заставляет предполагать наличие у него психиатрического диагноза». Откуда  такое?  Аликина  пишет: «Во время работы над проектом «Диссиденты» нам приходилось убеждаться и в этом, а не только в том, что психиатрический диагноз отражал послушное исполнение политического приказа». Я допускаю, что «политические приказы» могли быть, однако за более чем 50-тилетнию практику работы судебным психиатром я имел всего лишь одно прямое вмешательство КГБ, представитель которого выразил несогласие с моим мнением, и один намек о желательности для МИД СССР определенного заключения,  но всё это не повлияло на мои экспертные решения.

Я удивляюсь смелости (мягко говоря) психолога Алининой, утверждавшей будто «в практике судебной экспертизы зачастую неоправданно  смешивают психиатрические и психологические аспекты поведения и состояния человека; психологические, как правило, почти полностью поглощаются психиатрическими».  Откуда такое смелое суждение, человека никогда не проводившего судебно-психиатрические освидетельствования? –  «как правило» –   о чем Вы, психолог  Аликина? Когда я пишу это возражение Аликиной, я невольно вспоминаю свои далеко не редкие терзания в попытках понять своих подэкспертных, все  pro et contra в причинах их противоправных действий! В том числе тех «глубинных личностных смыслов и адекватности психологических оснований», о которых пишет Н. Аликина. Фельдшеру Подрабинеку, «правозащитнику», не сведущему ни в психиатрии, ни в психологии, может  быть простительно такие словоблудие, но ведь Вы написали раздел «Глазами психолога» и являетесь дипломированным психологом. Не могу не предположить, что проект «Диссиденты», в рамках которого вы работали, содержал в себе излишнюю заказную  тенденциозность и слишком сужал объективность понимания проблемы.

Не только предвзято рассматриваются в книге судьбы тех граждан Украины, которые попали «под советские  психиатрические репрессии». Не менее предвзято даются  оценки макросоциальной ситуации, в которой работала в те годы психиатрия. Психолог Аликина  утверждает: «Не так далек был период, когда вера в Бога считалась социально опасной, а потому почти однозначно свидетельствовала о психическом нездоровье верующего» – «Свидетельства о Боге и вере», как известно, с легкостью приравнивались, например, к «антисоветской агитации и пропаганде».  Это клевета на  Систему, да, она была атеистической,  агрессивно атеистической особенно в первое десятилетие, но никогда не было такого, что бы сама «вера в Бога считалась социально опасной, а потому почти однозначно свидетельствовала о психическом нездоровье верующего». Это утверждение сделано соавтором книги «Советская психиатрия: заблуждения и умысел» при доказательстве отсутствия психического заболевания у Священника, который на лекции доказывал, что Бог есть, а его потом «двое штатских увели прямо с лекций». Якобы в обращении к священнослужителям было такое: «Тебе в лагерь нельзя, ты там всех в христианство обратишь. Я тебя в сумасшедший дом посажу». Как же можно только на   основании этих заявлений отрицать психическое заболевание у Священника (при наличии другой психопатологии)?! Сама по себе религиозность (как проявление личностных свойств человека) никогда советскими психиатрами не относилась к сфере психопатологии. За религиозность Система расстреляла многое десятки тысяч священнослужителей и клириков, но не содержала их на принудительном лечении [2]. Я же при Советской власти, в 1955 года, публично венчался в центре Москвы в православном храме и имел отношение к психиатрии только как член научно-студенческого кружка,  работавшего при кафедре психиатрии им. С.С. Корсакова Первого московского медицинского института.

Книга иллюстрируется критикой диагностирования у П.Г. Григоренко «паранойяльного развития». Авторы не анализируют pro et contra этого диагноза,

им  всё заранее ясно:  Григоренко – жертва карательной психиатрии.   Они просто ограничиваются утверждениями типа: «К сожалению, психиатрия оказалась на службе у политики», те «многочисленные психиатры, сталкивавшиеся с Григоренко на принудительном лечении и не отмечавшие систематизированный бред, шли на поводу у признанных авторитетов, подчинялись идеологической зашоренности и в конечном итоге проявляли профессиональную безграмотность, либо беспринципность» (ну, откуда это: бред не отмечали, но «шли на поводу»?!), а профессор Ф.Ф. Детенгоф  «вынужден был изменить свое заключение» и признать наличие у П.Г. Григоренко волнообразно протекающего паранойяльного развития и необходимости проведение ему принудительного лечения.  Я ещё буду говорить о П.Г. Григоренко, здесь же отмечу именно исходную тенденциозность авторов: «Григоренко – жертва . . .», «К сожалению, психиатрия оказалась на службе у политики», «многочисленные психиатры . . . подчинялись идеологической зашоренности и в конечном итоге проявляли профессиональную безграмотность либо беспринципность»,  под давлением «вынужден был изменить свое заключение».

Резюме.    Написанная по заказу проекта «Диссиденты» книга Коротенко   А. И. и Аликиной Н. «Советская психиатрия: заблуждения и умысел» полностью соответствует запросам заказчиков, она пытается представить всю советскую психиатрию карательной, советских психиатров беспрекословно выполнявшими требования репрессивной Системы, психиатрические больницы «психиатрическими    концлагерями». Все эти извращения в представлении истории советской психиатрии не имеют под собой доказательной базы, исходят из предвзято искаженных интерпретаций реальности  и тенденциозно-негативной оценки  всей советской действительности, кроме того книга полна домыслов и вымыслов, фактурных неточностей, примитивных аналитических мудрствований по сложнейшим психологическим проблемам (особенно, о «психологическом плюрализме»). Изучение этой книги полезно тем, кто пытается удостовериться в явной несостоятельности и политической ангажированности критиканов-хулителей советской психиатрии.

 

[1] – профессор А.Г. Галачьян никогда не был коммунистом, он негативно относился к большевицкой Системе и уж, конечно, не по «инструкциям от советской секретной службы КГБ и коммунистической партии» предложил мне эту тему кандидатской диссертации.

[2] –  историческая справка: в 1937 году в СССР была проведена перепись населения, среди вопросов был вопрос о религиозности, ответы шокировали Систему: 56,7% населения страны назвали себя, не смотря на риск репрессии,  верующими. Для исправления ситуации в 1937-1938 годах был  расстрелян каждый второй священнослужитель Русской  Православной Церкви (более 100 тысяч человек). Только на Бутовском полигоне под Москвой с авг. 1937 по окт. 1938 г. были расстреляны и похоронены 20 765 чел. (теперь здесь кладбище).