Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Кондратьев Ф.В. «Правозащитное» злоупотребление психиатрией (клинико-политическое представление истории российской  психиатрии)

 

19. Экспертизы по «диссидентским» (70 и 190-1) статьям УК РСФСР. Реальности «карательной» психиатрии (Часть 2)

Миф третий. Когда «правозащитники» пишут об особой репрессивности советской   психиатрии, то в первую очередь имеют ввиду тот факт, что экспертами принудительное лечение невменяемым политически инакомыслящим в основном рекомендовалось в специальных психиатрических больницах системы МВД. К сожалению, это так, но советские инструкции по принудительному лечению указывают, что именно такие меры должны применяться в отношении психически больных, совершивших «особо опасные» деяния, а именно к ним относится содержание той же ст. 70 УК РСФСР, помещенной в главу УК с названием «Государственные преступления, I. Особо опасные государственные преступления». Следует оценить, как определенную смелось, проявленную   экспертами  Института им. В.П. Сербского, когда они в нарушение этих инструктивных требований  среди признанных невменяемыми по этой статье в 25 случаях (12,5%) принудительное лечение в специальной психиатрической больницах не рекомендовали. Более того, двум невменяемым так называемые «меры медицинского характера»   ограничивались всего лишь наблюдением в  психиатрическом диспансере.

Такие гуманные отхождения от действительно репрессивных предписаний Системы в отношении «политически-невменяемых»   не всегда заканчивались успехом, суды   не   соглашались с такими рекомендациями психиатров, но это дело их совести – они на это имели юридическое право. В специальной психиатрической больнице ГССР (гор. Поти) я выявил больного, которому трибунал определил принудительное лечение именно в СПБ, заменив этим наблюдение в психиатрическом диспансере по месту жительства, которое было рекомендовано СПЭК. Обвинение этому больному шизофренией   звучало действительно грозно: Статья 64 УК РСФСР – Измена Родине, выдача государственной тайны иностранному государству. Трибунал, который вопреки рекомендации СПЭК определил  принудительное лечение в СПБ, действительно оказался карательным органом, я не смог понять мотивов трибунала и счел необходимым поддержать коллег судебных психиатров. Основанием для этого была конкретная сущность самого «преступления».

В данном  случае   речь шла о  молодом, 18 лет, человеке, который, по моему убеждению, никакой опасности для государства не представлял. Он, зная об энергетическом голоде в стране и мире, придумал «энерго-восстанавливающую систему», суть которой заключалась в установлении электротурбинок в подвалах высотных домов – канализационные воды, стекая с верхних этажей, должны были крутить эти турбинки и выдавать электроток. Это свое «изобретение» молодой человек оформил в чертежах, сопроводил необходимыми расчетами и предложил соответствующим ведомствам и учреждениям нашей страны. Поскольку по понятым причинам его предложение не нашло спроса, он решил, что виноваты чиновники-бюрократы, и чтобы «изобретение» не пропало даром, решил его передать американцам. С этой целью он договорился по телефону с посольством США о встрече и передаче документации своего «изобретения». В момент передачи этих документов в назначенном ему месте, он был задержан, арестован и получил обвинение по  ст. 64 УК РСФСР. На судебно-психиатрической экспертизе было установлено, что он болен с 14 лет и всё время проводил в своих изобретениях, подобных «канализационной турбинке». Экспертная комиссия, дав заключение о невменяемости, не нашла какой-либо особой социальной опасности в его деянии и рекомендовала лишь наблюдение психоневрологического диспансера. Председатель трибунала был согласен с тем, что совершенное деяние по своей конкретике, конечно, не представляет опасности  для государства, однако учинивший его деятель этого не понимал,  и поэтому он представляет большую опасность как потенциально готовый совершить действительно тяжкое преступление.  Такой подход явно соответствовал концепции  революционной целесообразности,  взятой советской юстицией из “позитив­ной” шко­лы юриспруденции. Мне пришлось быть достаточно изощрённым, чтобы суметь доказать трибуналу, рассматривавшему вопрос о прекращении принудительного лечения, что какой-либо опасности для государства этот больной не представляет. Основной довод, который приводил генерал КГБ, проводивший заседание трибунала, заключался в том, что поскольку больной уже был под наблюдением диспансера, и это не привело к необходимой профилактике опасных действий, то такую профилактику может обеспечить только принудительное лечение в специальной психиатрической больнице МВД.          

Анализ многолетней практики  судебно-психиатрических экспертиз в Институте им. Сербского по обычным (не политическим) преступлениям показывает, когда меньшее, когда большее, но неизменно значительное преобладание признанных на экспертизе вменяемыми. На этом фоне обращает на себя внимание явное преобладание невменяемых среди проходивших экспертизу по ст. 190-1 УК РСФСР ("распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй"): 31,1% – вменяемые, 68,9% – невменяемые, при этом за исключением всего одного случая всем  рекомендовалось принудительное лечение в психиатрических больницах специального типа. Объяснение этому можно видеть в том, что в основном это были больные шизофренией, ранее уже лечившиеся в психиатрических больницах, социально дезадаптированные, легко поддающиеся негативному влиянию (обычно именно их свободолюбивые диссиденты провоцировали на антисоветские выступления перед зарубежными журналистами). Они хуже здоровых учитывали  ситуацию «когда, где, с кем» можно делиться своими политическими взглядами, выступать с протестными заявлениями, и поэтому они чаще оказывались в числе повторно арестованных. Это, может быть, дает объяснение тому, почему только в одном случае принудительные меры медицинского характера не рекомендовались. Обращает на себя внимание тот факт, что из 26 лет учета в одиннадцати  годах не было ни одного направления на экспертизу по этой 190-1 статье, но это не для понимания психиатров.

Только тщательное  катамнестическое исследование (то есть изучение психического состояния в отдаленный период после установленного диагноза) могло бы за отмеченными тенденциями конкретно показать, сколько было неправильных диагностических  и  экспертных  заключений. Но такое достоверное, полноценное исследование уже практически не осуществимо. Выборочный катамнез показывает: у кого-то  наступила  длительная  стойкая ремиссия (до уровня практического выздоровления), не исключающая обоснованности диагностики шизофрении в предыдущие годы, у кого-то вообще не было оснований пересматривать диагноз в силу дальнейшего развития шизофренического процесса. Конечно, нельзя исключить возможности, что кому-то ставился диагноз шизофрении на основе неоправданно расширительного понимания границ этого заболевания, но пока таких случаев я не встречал – это, во-первых. А, во-вторых, если такое где-то и было, то почему это  «злой, карательный умысел»? – это могло исходить от субъективного   понимания границ шизофрении и не быть «сделкой с совестью».  Представляется существенным другое, а именно, что и психически больные могли  выступать  против Системы, при этом отнюдь не по "психопатологическим механизмам", а как лица, которые хоть и имели диагноз шизофрении, но сохраняли нравственные гражданские ориентиры и осознанно выступали против тоталитаризма, возможность чего я уже отмечал. Важно добавить,  что имея эти нравственные гражданские ориентиры некоторые из них в силу сниженной возможности целостного критического  осмысления конкретных ситуаций не могли (или не хотели!) скрывать свое негативное отношение к этой Системе.

Относительные катамнестические сведения о признанных невменяемыми (не только диссидентов) у меня есть на основании 12-летнего периода работы Председателем Центральной   комиссии  МЗ СССР по прекращению принудительного лечения в Орловской специальной психиатрической больнице. Расскажу об этой работе несколько шире.

С самого открытия этой больницы (1970) я в течение 12 лет дважды в год  проводил освидетельствование всех её обитателей (от «А» до «Я») на предмет  возможности прекращения принудительного лечения в больнице специального типа. Каждый раз больных было около 360, несколько раз в помощь себе я брал опытного эксперта из своего Института им. Сербского. Если у больного еще сохранялось психотическое состояние, то было ясно, что он  пока не подлежит выписке, и беседа с ним была короткой. И наоборот, когда можно было ставить вопрос о  прекращении принудительного лечения, то экспертное собеседование затягивалось. Иногда, когда полная уверенность не складывалась, я записывал такого больного кандидатом на выписку при следующем, через полгода, своем приезде.  Решение о прекращении принудительного лечения дело очень ответственное, особенно учитывая, что в основном речь шла о больных, совершивших более, чем просто тяжкие преступления (серийные убийства, групповой разбой, жестокие сексуальные насилия и другие преступления при отягчающих обстоятельствах). Нозологический состав характеризовался преобладанием больных шизофренией, на втором месте – органическим поражением головного мозга со слабоумием.

Опыт научил учитывать не только психическое состояние больного, но «психологию» суда, выносящего определение о прекращении принудительного лечения. Даже тогда, когда я при первом свидетельствовании больного не находил у него какой-либо психопатологии, и поэтому писал, что принудительное лечение должно быть прекращено, суд не всегда с этим соглашался. И как бы брал на заметку мою «торопливость», и это потом затрудняло повторное прохождение через суд рекомендации о прекращении принудительного лечения. Чаще всего это касалось больных, имевших политически негативный имидж.

Нельзя не отметить такой факт, как изменение клинической картины больных на принудительном лечении по сравнению с тем, что было в период экспертизы, когда решался вопрос о невменяемости, а также непосредственно в больнице во время беседа на предмет возможности прекращения принудительного лечения. Были даже случаи, когда больной накануне приветливо  здоровался со мной, а при расспросах во время комиссии не мог сказать ни слова.  Видимо, сказывалось волнение в ожидании решения вопроса о выписке.

В целом за весь период моей работы в Орловской СПБ «спецбольных» было совсем мало, не более семи, запомнился один – Владимир Львович Гершуни. Запомнился потому, что когда я стал проводить ему освидетельствование на предмет прекращения принудительного лечения, появился сотрудник КГБ (видимо, его предупредили, что я намерен этому «антисоветчику» принудительное лечение прекратить, об этом я уже говорил начальнику больницы). Состоялся жесткий разговор: после того, как я закончил освидетельствование заключением, что принудительное лечение в спецбольнице можно прекратить, этот сотрудник вдруг выступил и заявил: «Нет! Этого делать нельзя».  Я буквально опешил, такого никогда ранее не бывало. Пришлось жестко ответить: «Заключение даю и  подписываю я, а если вы имеете другое мнение – пишите, но это уже не будет судебно-психиатрическим документом. Можете написать жалобу и на меня». Он и написал жалобу, но Гершуни суд всё же принудительное лечение прекратил, мне же пришлось у себя в Институте давать объяснение (объяснение просила написать спецчасть Института, видимо, по запросу какой-то более высокой спецчасти – не знаю, я ничего не ведаю в этой системе). В дальнейшем   я продолжал по два раза в год приезжать в Орловскую психиатрическую больницу МВД для определения возможности прекращать принудительное лечение.

Почти все находившиеся в этой больнице «диссиденты» имели диагноз шизофрении, установленный при проведении судебно-психиатрической экспертизы в Институте им. В.П. Сербского. Ни у кого из них не было тяжелого психотического состояния при совершении инкриминированного им  деяния, большинство из них уже ранее   имели диагноз шизофрении и лечились в психиатрических больницах, так что диагностика шизофрении на экспертных комиссиях не была первичной. После этих стационирований они возвращались домой, устраивались на работу, вели достаточно адаптированный образ жизни, нередко окружающие и не знали об их лечении в психиатрических больницах. Однако правильность ранее установленного диагноза шизофрении при экспертизе ни разу не вызывала сомнения. Их преступления по ст. ст. 70 или 190-1 УК РСФСР в основном  были спровоцированы «друзьями»: по их просьбам они перепечатывали запрещенную литературу, изготавливали и распространяли прокламации и листовки, выступали на митингах с антисоветскими призывами.

Здесь надо сказать доброе слово «спецорганам»: они проявляли терпение, производили арест и возбуждали уголовное дело только после трехкратных предупреждений о прекращении такой деятельности и получения расписок с обещаниями это сделать. Но эти предупреждения оказывались тщетными. Один из таких «диссидентов» прямо провоцировал «органы»: он считал себя выдающимся поэтом-правдолюбцем. О наличии у него исключительного таланта ему подпевали «друзья-правозащитники», они же устраивали ему встречи «с народом», на которых он самозабвенно читал свои поэмы.  О месте и времени этих встреч «друзья» заранее оповещали зарубежных корреспондентов, чтобы те могли стать свидетелями задержания «борца с режимом». Этот  поэт до ареста уже дважды лечился в гражданской психиатрической больнице с диагнозом шизофрении, поставленным на основании отчетливой клинической картины острого психотического состояния. Теперь требуя немедленного прекращения принудительного лечения, он заявлял, что всегда был здоров, а тогда симулировал шизофрению, чтобы «откосить» от армии. Диагноз шизофрении социально непрестижный, и больные нередко предпочитают получить срок лишения свободы «в зоне», чем числится «шизиками».

В целом в «правозащитной» литературе очень много ложных, резко преувеличенных, политизированных данных о «карательной» психиатрии, о якобы переполнявших сначала Институт  им. Сербского, а потом спецбольницы диссидентах – жертвах  тоталитарного режима. Я в приведенной таблице показал, что при «массовом психиатрическом терроре» в некоторые года поступления на экспертизу были единичными и единичными были направления на принудительное лечение. При этом информационно важен и такой факт: если при одновременном содержании  на принудительном лечении во всех больницах спецтипа МВД было по  3-4 тысяч больных, то количество собственно «политических» вряд ли когда дотягивало до 2-3 десятков.

В Интернете есть сайт «Известные правозащитники», в нем перечислены: 1. Людмила Алексеева, 2. Лариса Богораз, 3. Елена Боннэр, 4. Владимир Буковский, 5. Татьяна Великанова, 6. Георгий Винс, 7. Александр Гинзбург, 8. Наталья Горбаневская, 9. Пётр Григоренко, 10. Мустафа Джемилев, 12. Александр Есенин-Вольпин, 13. Софья Каллистратова, 14. Сергей Ковалёв, 15. Левко Лукьяненко, 16. Мальва Ланда, 17. Павел Литвинов, 18. Наум Мейман, 19. Валерия Новодворская, 20 Юрий Орлов, 21. Александр Подрабинек, 22. Андрей Сахаров, 23. Андрей Твердохлебов, 24. Вячеслав Черновол, 25. Анатолий Щаранский. Только у пяти (№№ 4, 8, 9, 12, 19) устанавливались психиатрические диагнозы, и давалось заключение о невменяемости. Кто-то из этой когорты диссидентствующих  сказал про них: «Все они известны и их по пальцам пересчитать можно. Они политические выскочки, а кто не выскакивал, тот и диссидентом не был: за что его психиатрически знобить?»

О каком «массовом психиатрическом терроре» в отношении инакомыслящих можно говорить, если 80% основных диссидентов психиатрия даже не коснулась? Где тотальное клеймение шизофренией свободолюбивых диссидентов? Где политическое злоупотребление психиатрией? Где? – на совести антисоветских пропагандистов, этих самых диссидентов-«правозащитников».